Красная Киммерия

Школьная раздевалка, как всегда, представляла из себя удручающее зрелище: дым от электронных сигарет, валяющийся везде мусор, от которого тянет зловонием, создавали гнетущую обстановку, дополненную настенными агитплакатами. В них содержались призывы вступать в отряды «Юных корниловцев» и казачьи отряды и пропагандистские лозунги, в которых призывалось решительно бороться за «единство России». Особенно гнетущей эта неприятная атмосфера была для одиннадцатиклассника и без пяти минут выпускника Трубача Тимура Ленуровича, который зашёл в раздевалку, сжимая в руках довольно толстую книгу, обёрнутую в бумагу. Завидя трёх своих одноклассниц, он постарался прошмыгнуть мимо них как можно более незаметно. Но, к сожалению, ему это не удалось, и они разразились в адрес юноши очередным оскорблением, которыми девушки уже третий год подряд травят Трубача. Отличия советского, сугубо эгалитаристского гуманистического менталитета от адской смеси русского коллективизма, рыночного меркантилизма и потребительства дали о себе знать.
– О, смарите, говно крымское припёрлось! – с желчью сказала одна из них.
– И вам не хворать... – грустно ответил Тимур.

Пройдя в раздевалку, Трубач повесил портфель и пакет с формой на хлипкую вешалку, прибитую к стене, и сел читать книгу одного из крымских историков про российскую политику на Ближнем Востоке во второй половине XX века, которую привёз с Крыма его отец. «Сокровище научной мысли среди мглы шовинистического мракобесия...» – подумал парень про труд, что он держит в своих руках.

Спустя 10 минут, Тимура снова потревожили одноклассницы, одна из которых, Алиса Никонова, дыхнула ему в лицо паром от электронной сигареты. Поморщившись и прикрыв книгу, Тимур стал отгонять ей пар.

– Ты опять за старое? – гневно спросил Трубач.
– А что, нельзя? – ответила Алиса, злорадно улыбаясь.
Осознавая бесполезность дальнейшего спора, Трубач вздохнул и принялся читать дальше, стараясь не отвлекаться на провокации. Но «гламурные кисы» вновь навели его на рассуждения о девушках. Все ли они в пределах «Единой и Неделимой» такие?

В его голове всплыли воспоминания о Насте. О том, как он впервые увидел её, голубоглазую длинноволосую блондинку с прекрасной фигурой, будто снизошедшую с традиционалистских агиток. О том танцевальном выступлении казаков, на котором это произошло. О том, как он был поражён той ловкостью, с которой она плясала и владела шашкой. Об их первой, совершенно случайной, встречи после уроков, с которой всё и началось. Тихие чтения разных, не совсем идеологически верных с точки зрения московских идеологов, сочинений братьев Ульяновых, писем Гавена, мемуаров Федько, Ворошилова, Будённого. Однако Лебедева верила официальной идеологии, а потому подобные «подпольные» прогулки сопровождались серьёзными спорами, которые, впрочем, не приводили к ссорам, а лишь подогревали интерес к «запретным» темам, ведь в них чувствовался не чуждый ей бунтарский дух – она сама надела папаху вопреки матери меньшевичке и отцу либералу, который хотел отправить её учиться на дизайнера.

Тут же Тимуру вспомнились её горящие глаза, глаза, впервые увидевшие фотографии советского Киева 70-х годов.
– Неужели так правда может быть? – потрясённо спросила его Анастасия.
– Конечно. И так могли бы жить все, – уверенно ответил Трубач.
Именно тогда он почувствовал, что сердце юной русской патриотки дрогнуло. В этот момент она, грустно вздохнув, сняла с себя казачью папаху.
– Ты без неё гораздо красивее, – сказал парень, разглядывая её длинные золотистые волосы.
– Спасибо... – смущённо ответила Настя.
После этих её слов Тимур взял в руки и начал поглаживать конец её заплетённой косы.
– Ну не надо... – сказала девушка, убирая пальцы Трубача со своих волос.
– Прости, просто мне всегда нравились длинные женские волосы, – виновато ответил он.

Так прошёл ещё месяц, самый счастливый месяц в жизни Тимура. Чтения, споры, которых становилось всё меньше, неловкие объятия на прощание, прогулки по набережной за руки... и, наконец, признание в любви.
– Ох... Тимурушка, ты мне тоже нравишься, честно говоря... – покраснев, сказала Лебедева. – Но я должна подумать.

А потом последовали два страшных удара.
– Тимур, привет... – послышался смущённый голос Анастасии из трубки. – В общем... Давай забудем, что между нами было?
– Забудем? – недоумённо переспросил Тимур. – Но...
– Я не хочу на эту тему говорить. Давай просто на этом закончим? Можем дружить, можем гулять... Но не более.

Казалось бы, что может быть хуже? Но буквально через неделю безуспешных попыток дозвониться до девушки, чтобы договориться о прогулке, по дороге домой Тимур увидел на фонарном столбе объявление о пропаже Насти. Конечно же, первым делом он обратился в городской полицейский участок, но в ответ не получил ничего кроме равнодушного «поиски ведутся, не волнуйтесь, мы вам сообщим».

«Эх, и где же Настюша теперь?» – грустно про себя подытожил свои воспоминания юноша.

Тем временем одноклассницы продолжали обсуждать так ненавистного им Тимура.

– Не, ну ты погляди какой уёбок сидит, – продолжила Алиса.
– Да, дебик ещё тот. Говорят, он однажды до туалета не добежал, – едко добавила одна из её подруг. – Сейчас вон какой сидит стеклянный, может, снова хочет?

Перестав предаваться воспоминаниям, Тимур вздохнул и вновь сосредоточился на книге, которая не отпустила его взгляда даже во время размышлений, хотя страницу он так и не перелистнул. Достав телефон, он принялся конспектировать в заметках наиболее интересные и важные факты.

– Ну, чё молчишь, урод генетический? Скоро мы вернёмся до границ Российской империи. Слышишь? Таврида будет нашей, русской!

После упоминания Крыма Трубач не выдержал.
– Не лезь к моей Родине, – угрожающе прошипел он, стараясь отгонять от себя мысли о том, чтобы накричать на девушку, или даже ударить её.

Конечно, Тимур ещё ни разу в жизни не поднимал руку на представителей противоположного пола, но, учитывая тысячи угробленных нервов в ходе болезненных соприкосновений с российскими реалиями, с каждым месяцем нервные срывы всё быстрее превращались из чего-то редкого в частое явление, а контролировать себя во время очередного напряжённого момента было всё труднее.
– Татарскому совку слова не давали! – издевательски воскликнула Алиса.
– Вы два раз пытались нас завоевать. Хотя нет, даже три, Атомную весну разожгли тоже вы. Все три раза кончились катастрофами. И вы ещё говорите, что вернётесь? Я вас умоляю, – с усмешкой ответил Тимур.
– Не было никаких катастроф! – начала оправдываться Никонова. – Было лишь грамотное тактическое отступление для перегруппировки, но предатели нанесли нашим войскам удар в спину! И «Десант-90» тоже предатели слили.
– Ну, в повторяемых тобой конспектах поражений не было, конечно, – с сарказмом ответил Тимур. – 150-тысячного котла под Керчью не было, парада пленных в Феодосии тоже не было, да...
– На самом деле в Феодосии маршировали не пленные, а узники КУЛАГа, – продолжила Алиса, – и в котле войск было в 15 раз меньше.
После этих слов Тимур рассмеялся.
– Смейся-смейся. Скоро наши русские парни пойдут мстить за 45-й! – горделиво заявила девушка.
– Вам лишь бы мстить и убивать кого-то... – презрительно ответил парень. – О чём-то другом подумать нельзя?
– Мы – народ-воин, в отличие от вас, совков.
– Воин?! – с иронией воскликнул Трубач. – Да ты свой живот видела?
– Ещё раз так скажешь – я завучу пожалуюсь, – пригрозила одноклассница.
– Вот ваша «воинственность» и кончилась, – подытоживающе сказал Тимур.

Не найдя, что ответить, Алиса с подружками молча ушли обратно в женскую раздевалку.

«Не стоит обращать на них внимание... В конце концов, я с ними в последний раз встречаюсь. Сегодня получаю аттестат и буду документы в Феодосию отправлять. Если всё будет хорошо, то уже через четыре дня я буду за проливом».

Вздохнув, парень начал вспоминать рассказы и фотографии своего отца этого города, в которых он представал исключительно в хорошем свете. Однако от этих мыслей Трубача отвлёк режущий уши от ужасного треска звонок. Пробравшись через коридор с облезшей краской и опадающей штукатуркой, Тимур с классом добрались до своего кабинета, где их уже ждал полный 43-летний мужчина, их классный руководитель.

– Господа ученики! – начал учитель после того, как все собрались. – Поздравляю с успешной сдачей экзаменов тех, кто смог их сдать, и с выходом во взрослую жизнь! К сожалению, в связи с чрезвычайным режимом в городе из-за подрывной деятельности коммунистов, выпускной провести не получится. Через 5 минут секретарь принесёт ваши аттестаты, а пока попрошу всех расписаться в журнале насчёт того, что вы обязуетесь не участвовать в акциях, организующихся европейскими спецслужбами.

Пока Тимур ждал журнала, тот начал вспоминать спор с классруком, произошедший неделю назад.
– Ребята, я вот 5 лет отвоевал в Азербайджане, под конец войны командовал полком, и у нас до сих пор находятся граждане, умудряющиеся оправдывать азеров. Скажите, можно ли оправдать тот народ, что подчинился воле Берлина и Тегерана и отделился от нашей великой России?! – громко, будто провокационно спросил тогда учитель.
– Нет, нельзя, такие народы нужно жестоко наказывать, – сказала Никонова.

Остальной класс ответил молчанием.

– А я считаю, что нет. Каждый народ имеет право на самоопределение, так прописано в уставе Лиге Объединённых Наций, в которую, кстати, входит и Россия, – решительно, наперекор мнению классрука заявил Тимур.
– ЛОН – коммунистический проект, и вступила в него не великая, а меньшевистско-большевицкая Россия, которую Пепеляев фактически сдал соцлагерю, – ответил учитель, будто проговаривая заранее выученную методичку. – А сейчас у нас другая Россия, Россия Корнилова и Врангеля, Россия Столыпина и Александра III.
– И почему же тогда Россия до сих пор оттуда не вышла? – с ещё большим рвением в словах пошёл в контратаку Трубач. – И да, разве могут «великие» люди, такие как упомянутый вами Врангель, просто брать и пачками расстреливать людей во взятых ими городах? К примеру, во взятой в ходе летнего наступления 1920-го года в Керчи всего за месяц присутствия русской армии было расстреляно около десяти тысяч человек.
– Наглая ложь! – громко заявил классрук. – Общеизвестно, что это – фальсификация европейских агентов, созданная лишь с целью скрыть свои собственные преступления! Ведь коммунисты уничтожили гораздо больше людей, без всякого суда. К примеру, недавно наше правительство рассекретило злодеяния чекистов в Евпатории в 20-м году.
– Но ведь по заявлению большинства независимых исследователей эти документы являются подделкой... – начал объяснять парень.
– Всё, я не хочу обсуждать слова твою русофобию! Вон из кабинета! – рявкнул учитель и показал пальцем на дверь.
– Всех не заткнёте, – с усмешкой сказал Трубач, выходя из кабинета.

Сев в коридоре на один из стульев, Тимур открыл телефон и принялся путешествовать по папке «книги».
– Опять Владимир Сергеевич выгнал? – неравнодушно спросила проходящая мимо учительница истории.
– Опять, – оторвавшись от мобильника, без всякой грусти ответил парень.
– Ничего, военные они такие, с приветом. Тем более твой классрук.
– Ага... – рассеяно пробормотал Трубач.
– Но можешь не бояться: он только сотрясает воздух. Пока твой папа – агент продаж от Крыма, то ничего он тебе сделать не сможет: тут речь идёт о больших деньгах...

Как раз в момент, когда окончилось воспоминание, очередь по заполнению журнала дошла до Трубача, а в кабинет принесли стопку заветных цифр, открывающих, либо закрывающих дорогу в студенческое будущее. Быстро поставив свою подпись, Тимур передал журналу следующему ученику и затем забрал свой аттестат.

«4 по математике, 5 по русскому и истории... Как я и ожидал». Перед выходом за ворота, Тимур последний раз посмотрел на школьный двор, прямо сейчас подвергающийся реконструкции на недавно выделенные Москвой деньги. Вокруг стояла строительная техника, которая сдирала старый побитый асфальт, а на блестящих воротах уже висела бумажка: «Осторожно, окрашено». Облезлые здания школы и спортзала постепенно превращались в приличные строения.

На участке двора, до которого ещё не добрались строители, маршировал отряд «Юных Корниловцев», нёсший впереди себя триколор и флаг Юнкора чёрного цвета со знаком Ледового похода посередине, представлявший собой терновый венец и меч. Попутно молодые юнкорниловцы, по большей части с безучастным выражением лица, хором, в такт шагам говорили «мы русские, с нами Бог».

– Держитесь, ребята, – почти что про себя сказал Трубач, разглядывая юнкоровцев, после чего облегчённо, будто бы оставляя все свои воспоминания о школе в ней, выдохнул и вышел за территорию учебного заведения, зашагав к городской набережной.

По дороге через частный сектор парню встречались различные дома: от совсем неприглядных с безвкусным дизайном до довольно неплохих, но отвратительно встроенных в общий «стиль» улицы, находившихся, вперемешку с бараками, по краям чего-то, что раньше называлось тротуаром и автодорогой. В некоторых местах и вовсе был грунт. Проходя мимо нового завода с почти что блестящей облицовкой Тимур увидел перед собой оцепление из автозаков и машин Росгвардии, из-за которого парню пришлось отойти за угол одного из близстоящих жилых домов. Однако отходить дальше он не стал.

– Господа-бастующие! – заговорил за машинами низкий мужской голос из громкоговорителя. – Ваша Родина в последний раз протягивает вам руку примирения и классовой солидарности. Предлагаем вам сдаться в обмен на полную амнистию и неприкосновенность.

Спустя минуту послышалась какая-то мелодия, а за ней слова: «Вставай, проклятьем заклеймённый!», но почти сразу «Интернационал» оказался заглушён звуками выбивания дверей и битья стёкол и отборным матом.

Дойдя до набережной, Тимур взглянул на небо. Ясные голубые просторы были помутнены туманом заводского смога. Большая часть свободного пространства самой прибрежной полосы была занята разного рода кафе и забегаловками, некоторые из которых источали запахи различных химикатов. Из забитых баков вываливался мусор, который также валялся под скамейками, тем самым портя итак нечистый воздух и неприглядный вид набережной. Несмотря на её состояние, по ней неспешно прогуливались люди, среди которых наиболее выделялась компания подростков, находившихся, судя по непонятным шатаниям из одного края дороги к другому, в нетрезвом виде и распевавшая какие-то трендовые американские песни.

Подойдя ближе к морю, Тимур увидел привычную картину: рядом с пляжем то и дело плавали небольшие бутылки и прочий мелкий мусор.

«Блевотина, как всегда...» – сказал про себя юноша. Действительно, ни сам Трубач, ни его семья за 6 лет проживания в Новороссийске ещё ни разу не купались на городских пляжах, предпочитая освежаться в бухтах «Особой Экономической Зоны» в Екатеринодарской и Ростовской областях. ОЭЗ была создана в противовес крымским курортам, на которые, вопреки антикрымским заявлениям депутатов Государственной думы, ездило крайне много россиян. Потому и контроль за чистотой пляжей на ней был гораздо более жёсткий, из-за чего уровень загрязнения был радикально ниже, например, новороссийского, и чистота вод почти достигала таковой у Крымской республики.

Тимур остановился около вычищенного до блеска памятника Петру Врангелю, после чего взглянул в глаза монументу.

– Кровопийца... – едва слышно гневно прошипел парень, после чего тот зашагал домой.

***

– Ну что, сынок, как твой аттестат и экзамены? – радостно спросил папа.
– Вот, пожалуйста, – ответил Тимур, подав Ленуру с полки выпускные документы. Годы относительно мягко обошлись с Трубачём-старшим: благодаря регулярным походам в спортзал вместе с сыном был всё ещё в форме, морщины ещё не сильно портили его лицо, правда вот с местом работы не повезло, что всё-таки било по здоровью, о чём говорили периодические головные боли. В душе Ленур, как и 30 лет назад, был всё таким же коммунистом и крымским патриотом, и таким же в итоге он смог воспитать своего единственного сына.

В ходе перебирания бумаг взгляд мужчины остановился на аттестате. Недолго поглядев в него, он торжественно заявил:
– Поздравляю с отличным окончанием школы! С такими оценками тебя просто обязаны принять в университет.
– Слушай, а ты точно уверен, что мои оценки, полученные в России, прокатят в Крыму?
– Не волнуйся, нужные рекомендации на тебя уже наш Комитет госбезопасности на тебя подготовил. Эх, всё-таки хороший дядька этот майор Джентиле... – отстранённо произнёс отец. – А вообще, я тебе немного даже завидую... – продолжил он задумчиво. – Вот бы мне тоже рвануть отсюда обратно в Феодоську! К друзьям, к Крымским горам, в Нижние Отузы... Но, раз нашему заводу «Море» я нужен для того, чтобы продавать наши корабли в России, значит так надо.
– Ладно, давай уже фотографировать, – с нотками нетерпения сказал парень.

Отправив все необходимые снимки документов на сайт Феодосийского университета, Ленур достал свой старый альбом с подписью «Феодосия» и начал показывать его содержимое сыну.

– Пап, но ты же мне эти фотографии показывал, – недоумённо заметил юноша.
– Это было аж год назад, – с ироничной строгостью заметил Ленур. – Видишь, сынок, это наша центральная набережная, – приободрившись, сказал папа. – Вот фотографии нашего залива, вот вид на Феодосию со смотровой... О, а вот мы с мамой на набережной в твоём возрасте!

На снимке были изображен юноша лет 16-ти в синей рубашке, к которой был прицеплен комсомольский значок, и бежевых штанах, сидящий на скамейке обнимку с красивой девушкой примерно такого же возраста, одетой в серую футболку и темно-синюю юбку, из-под которой выглядывали края чёрных чулок. На фоне влюблённой пары проносился один из вагонов грузового состава.
– Эх, хотел бы я также... – грустно ответил Тимур. – Быть комсомольцем и обниматься с милой девушкой...
– Всё будет, сынок. В Крыму ты заживёшь совсем по-другому, – уверенно заявил Ленур.
– Правда? – переспросил сын.
– Да. Как минимум, в душе ты уже точно комсомолец.
В этот момент парень моргнул, оборонив пару слезинок. Жестокие одноклассники, учителя, старухи-вахтёрши, обзывавшие Тимура «рукожопом», атмосфера вечного застоя и деградации... Всё это как нож прошлось по душе юноши, сильно изранив её.
– Я раньше... всё лучше было...– подавленно произнёс Трубач-младший. – Другим я был. Добрее, не таким нервным... Три года нервотрёпки, ужаса... Я морально расшатан.
Папа приобнял сына за плечи.
– Ничего... Не раскисай ты так. Успокоим мы ещё твою расшатанность. Мои молодые годы тоже пришлись на не самые лёгкие времена, – успокаивающе произнёс Ленур.
– Я в курсе. Но ты хотя бы в Крыму жил, а не в России. Вот скажи, почему я попал в эту дерьмовую школу, а не школу для детей иностранных спецов? Такие же существуют, я знаю.
– Видишь ли... Политика у них такая. Россия ограничивает число работников посольств Крыма, Украины и Беларуси и запрещает набирать людей на работу в России. Поэтому школы при этих посольствах испытывают нехватку учителей, которых нельзя прислать больше. Вот нужен учитель на новый класс – но не отправишь же ты домой последнего электрика? Я тебя пытался тебя туда записать, но при посольстве Крыма мне сказали, что мест нет. А посольств Беларуси или Украины в Екатеринодаре нет – да и в остальных ситуация точно такая же, и в Ростове-на-Дону, и в Москве. Семей наших специалистов в России много... Вот и вставляет российское государство нам палки в колёса. А высылать всех боится – потому что зависит от них.
– Придурки, – со злостью пробормотал сын.
– Согласен.

На десяток секунд в комнате воцарилась тишина, прерываемая шелестом страниц альбома.

– Пап, а нам на одном из классных часов говорили, что сейчас якобы в Крыму кушать нечего, и показывали фотографии закрытых магазинов, толп безработных и бастующих рабочих с российским флагом. Что это за фотографии? – придя в норму, заинтересованно спросил сын.
– Понимаешь, сынок, – вдумчиво начал отец, – наша с тобой малая Родина Феодосия и её окрестности, первыми в Крыму начали переход на вторую стадию автоматизации. Магазины, большинство автомобилей, порты и прочее будут управляться не людьми, а машинами. А с наших чтений марксисткой литературы ты наверняка помнишь, что происходит при автоматизации труда с людьми, верно?
– Автоматизация при социализме освобождает время у людей, благодаря чему те посвящают свою жизнь гораздо более интересным и творческим профессиям, что крайне положительно сказывается на обществе, – гордо ответил Тимур.
– Правильно, сынок. Но в ходе автоматизации могут возникать временные трудности, которые, впрочем, социалистический строй быстро преодолевает. И как раз в Феодосии и возникают эти самые трудности, которые капиталистическая пропаганда выставляет в качестве «неразрешимых проблем социализма». К сожалению, как и 30 лет назад, эта пропаганда поразила и некоторые крымские молодые умы...
– Ну, это вполне себе поправимо, – уверенно заявил Тимур.
– Вот-вот, правильно мыслишь. Эх, 17 лет воспитания не прошли даром... – со светлой грустью в голосе сказал Трубач-старший.

После этого папа с сыном принялись дальше листать альбом, обмениваясь воспоминаниями и впечатлениями от фотографий. Проходил час, другой, однако Тимур и Ленур и дальше приятно общались, будто не замечая время. Засидевшись до половины первого, они пошли спать.