Красная Киммерия

В первые месяцы после освобождения объём работ по расчистке города от руин казался невероятным. До сих пор буквально везде ежедневно можно было увидеть бригады, грузящие очередные тяжёлые глыбы, которые еле поддавались. Но руки Артура были достаточно сильны, чтобы всё-таки их поднять и перетащить на грузовик, стоящий рядом. Вместе с парнем на некогда красивой Итальянской улице трудились десятки, сотни добровольцев, разбиравших завалы. Тяжёлые бои не пощадили Феодосию, и этот район города не стал исключением. Сломанные и сгоревшие деревья, взорванные магазины и гостиницы, разбитое стекло... Удручающее зрелище. Было. Сейчас же улица, как и район, была почти полностью очищена, и лишь немногие участки оставались захламлёным. Но и они, спустя несколько часов упорного труда феодосийцев, постепенно подчинялись общей тенденции.
– На сегодня хватит, – произнёс бригадир, – все свободны!

Машина укатила в сторону центра города, а народ принялся расходиться по домам. Хотя разборка разрушенных зданий – далеко не всё, чем занимались жители освобождённых городов и солдаты. Мусор везли на заводы, разобрать там на материалы. Строительные бригады возводили бараки и латали дыры в домах... Другие обеспечивали водоснабжение, ремонт железных и автодорог, телеграф электросеть... Всё это требует не только рук, но стройматериалов, рельс, дерева, и весь этот труд, естественно, требует напряжения сил всех восстановленных служб города, сил как мускульных, так и умственных... Не стоит забывать подвиг советских органов по инвентаризации (стройматериалов, в первую очередь, но например и книг для восстановления работы библиотек и школ) и перепроверке всех документов, выпущенных оккупантами: дипломов, свидетельств о рождении, регистрации браков и тому подобное. Чекисты ловили пособников оккупантов, мародёров и бандитов, только-только восстановила работу милиция. Необходимо было обеспечить город продовольствием и восстановить производственные цепочки, чтобы дать населению работу, извлечь российские рубли и наладить хождение крымского червонца. В конец концов, нужно было похоронить трупы... Тем не менее, человек не может трудиться постоянно – ему нужен отдых для восстановления сил.

Но Харитонов не спешил возвращаться домой. Вместо этого он решил прогуляться наверх по улице, к Генуэзской крепости. Дойдя до неё, он облегчённо вздохнул, увидев, что памятник архитектуры осталась нетронутой. Вечерние оранжевые облака безмятежно плыли над морской гладью вдали, рассекая бледно-голубое небо. Через некоторое время парень спустился с холма, на котором находилась крепость, прошёл мимо старой церквушки и оказался возле моря. «Теперь я понимаю, почему папе так нравится смотреть на море... – подумал Артур. –Действительно, очень приятно на него глядеть, особенно когда в нём не идут бои и когда ты не плывёшь через грозу и холод, прижимая к себе дрожащими руками автомат».

Харитонову вспомнился день, который разделил его жизнь и жизни миллионов крымчан и украинцев на «до» и «после» – 22 июня 1941 года. Как он вместе с отцом слушал объявление главы Совнаркома Ульянова по радио. Как он с семьёй спускался в подвал, держа на руках перепуганную пятилетнюю сестру. Как его вместе с семьёй в спешке эвакуировали из Феодосии, пока отец помогал организовывать эвакуацию евреев из прибрежных районов. Поначалу Артур не верил в то, что русские войска смогут занять город, но как оказалось, опасения властей полностью оправдался: уже 30 июня по всему Крыму пронеслась новость об окружении Феодосии силами десантов в Двуякорной бухте и Дальних Камышах. В дальнейшем весь мир узнает о героической десятидневной обороне древнего города против многократно превосходящих российских войск, а Лысую гору будут называть «советским Малаховым курганом» – до непосредственно Малахового кургана в Севастополе черносотенцы не добрались. Как раз в эти тяжелейшие дни, при благословении отца, Артур пошёл добровольцем в Красную армию и бок обок с немецкими и украинскими товарищами доблестно прошёл всю войну до Кубани и у пригородов Екатеринодара встретил весть о восстании солдат в Петрограде, последующем провозглашении Российской Народно-Демократической Республики и заключении Харьковского мира. Артур искренне радовался тому факту, что он смог вернуться на малую Родину. Что она, не смотря на все увечья, нанесённые войной, восстанавливается, в том числе и его руками. Дети, старики, женщины, красноармейцы – все до одного восстанавливают город, который за почти 25-вековое существование ещё не видывал столь страшных разрушений и варварских грабежей. «Сколько всего Феодосия пережила... И всё равно она стоит! Переселение народов, турецкое нашествие, вторжение Сагайдачного, два вторжения белой России... Воистину, великий город».

В размышления Харитонова вмешался холодный морской ветер, который не дал долго посидеть ему возле воды. Задержавшись ещё на минуту, он встал и зашагал домой.

***

Фёдор сидел за столом, на котором были разложены в хаотичном порядке десятки документов.

Документов, содержание которых повергло в шок даже такого опытного и повидавшего ужасы прокурора Харитонова. «В этом году в Крыму и Польше умрут от голода до 5 миллиона человек», – постоянно прокручивал цитату Николая Петрова, маршала российской авиации, шефа экономического штаба «Запад» и второго человека в руководстве Российского государства после «Вождя русской нации» Константина Сахарова.

Слева лежали две папки под названиями «План Таврида» и «план Новороссия». Недолго думая, Харитонов отворил первую папку и начал молча читать документы, выписывая и перечитывая самые красноречивые, и в то же время страшные цитаты.

– «Мы не хотим обратно русифицировать крымских татар и тех вчерашних русских колонистов, ныне восседающих в большевистской партии. Мы хотим заставить их всю жизнь каяться инородцев за то, что те в очередной раз изменили своим господам, а детей и внуков покорителей таврических степей за то, что они так легко приняли еврейское иго».

«Пусть советизировавшиеся крымчане видят в вас господ. Нищета, голод и лишения – удел крымского человека в течение многих столетий. Его желудок переварит всё, поэтому никакого сочувствия к нему не должно. Поэтому никакой жалости русских и тавридчан по отношению к крымчанам быть не должно», – Георгий Ветцель, он же Герберт Бакке, министр сельского хозяйства России и председатель особого штаба «Таврида».

«Это война идеологий и борьба рас. На одной стороне стоит Русский мир: идея, основанная на прекрасных ценностях нашей русской, славянской крови. Остатки этого мира в Таврии и Малороссии пытаются спасти немногочисленные тавридчане и малороссы, сопротивляющиеся большевистско-тевтонскому игу. На другой стороне стоит многомиллионная орда, смесь рас и народов, чья физическая сущность такова, что единственное, что с ними можно сделать, – это расстреливать без всякой жалости и милосердия...» – Станислав Кровин, председатель армейского отдела Охранного отделения.

Фёдор откинулся на спинку стула и начал вспоминать свой путь. Большевистское подполье, первое знакомство с Дмитрием Ульяновым в 1912-м, гражданская война, прокурорская деятельность, ничего необычного... И в один момент, в 1930 году его заметил центр. Из Симферополя приехал генеральный прокурор Крыма Пётр Красиков, который сначала выразил уважение к качеству работы Фёдора от себя и предложил повышение до прокурора области, на что Харитонов согласился. На этом посту он застал кампанию по борьбе с миллеровцами, в которой он хоть и принял активное участие, но при этом не вынес ни единого смертного приговора в пределах Феодосии и окрёстных сёл, за что центр также негласно его поддерживал. С началом войны и эвакуацией органов власти Феодосии Фёдора назначили временно исполняющим обязанности заместителя прокурора Симферополя, где он помогал в расследовании преступлений на оккупированных территориях. Одновременно Харитонов начал стремительно вливаться в окружение Гавена и стареющего Ульянова. Лидеры Крыма видели в Фёдоре перспективного кадра и сторонника их умеренной фракции, потому всячески двигали его к посту заместителя генерального прокурора. В отличие от многих других прокуроров, Харитонов понимал понятие «социалистическая законность» не как «тотальная и бескомпромиссная кара врагов революции», а как законность гуманистическую, законность, дающую право на реабилитацию. Постепенно Фёдора начала посвящать в планы руководства партии, связанные с послевоенной широкомасштабной демократизацией страны, которые он всячески поддерживал и помогал в их оформлении. Те спокойные вечера, который он провёл вместе с Юрием и Дмитрием были самой настоящей отдушиной между тяжёлой прокурорской работой.

Шло время. Харитонов получил заветное место заместителя генерального прокурора и заодно стал кандидатом в члены Политбюро, нагрузка росла пропорционально с освобождёнными территориями страны, закончилась война... и в марте, через месяц после Дня Победы, от старости скончался Дмитрий Ульянов. Новым главой страны стал Юрий Гавен, освободивший пост генсека партии и ставший заместо Дмитрия председателем правительства. На похоронах Фёдор был среди тех, кто нёс тяжёлый гроб вождя к могиле. А затем, Харитонову дали очень важное поручение. Поручение, которое прославит прокурора на весь мир. И Фёдор выполнит его с достоинством.

Внезапно, дверь в комнату заскрипела.
– Кто там? – удивлённо поинтересовался Фёдор.
– Папа! – радостно сказал Артур, входя в комнату. – Наконец-то ты к нам приехал!
Вместо ответа отец молча обнял сына. Затем Харитонов-старший вернулся к работе. Артур сел рядом и принялся рассматривать вид из окна.
– Как там обстановка в городе, сынок? – с лёгким утомлением спросил отец.
– Вовсю кипят работы по восстановлению, как по всей стране. Кстати, а почему ты только сейчас приехал к нам? – удивлённым тоном спросил Артур.
– Работа у меня... Через две недели в Ростове-на Дону откроется процесс над черносотенными военными преступниками. Со всей Европы вот-вот приедут туда делегации. Германия, Украина, Россия, Финляндия, Польша и много ещё откуда... И я на нём буду представлять Крым.

– Правда? Надеюсь, ты там всех этих ублюдков на виселицу отправишь, – приободрившись, сказал Артур.
– Понимаешь, сынок... – серьёзным голосом начал говорить Фёдор. – Суд на то и суд, чтобы каждому дать то, что он заслужил, в зависимости от степени тяжести того, что человек натворил.
– Какое «каждому»?! – со злостью воскликнул Артур. – Пап, ты забыл, что они с Натешей творили?! А сколько моих сослуживцев пало от рук этих подонков...

В этот момент Артур присел на стул и, опустив голову, гневно сказал:
– Всех этих подонков надо наказать. Всех.
– Сынок, я тебя прекрасно понимаю, – сочувствующе произнёс Фёдор, – я прекрасно понимаю вас, ребят, прошедших через этот ужас, который нам в гражданскую и не снился. Но если мы расстреляем этих гадов без суда и следствия, то в будущем их могут окрестить «невинными жертвами» и прочими ярлыками.
– Не понять мне твоего гуманизма.
– А его и не надо понимать. Мы совершенно разные люди, разные поколения... Я до сих пор считаю себя русским, а вы – уже часть новой нации, нации крымчан. Нации, рождённой в кровавых боях этой страшной войны...
– Ладно, неважно, – сказал Артур, успокаивая себя. – Кстати, а почему ты сейчас тогда здесь, а не в Симферополе? И почему именно ты? – заинтересованно спросил Харитонов-младший.
– Всё, что творилось вне Феодосии, я расследовал ещё во время войны. И больше всего преступлений было совершенно именно в Феодосии, нашем родном уголке... – тоскливо заговорил Фёдор, – поэтому огромное количество дел и документов, которые пригодятся во время трибунала, хранятся у нас в городе. Почему я? Год назад меня повысили до зама прокурора нашей республики и включили в состав Чрезвычайной комиссии... И работы стало больше. Деблокировали Севастополь – я поехал туда, освободили Ялту – я туда, и так далее по списку.
– Да... Знаешь, как эти звери ожесточённо дрались на нашей Лыське? А как дача Суворина и галерея была подорваны ими перед отступлением.... И как они почти сразу после отступления самолётами сравняли с землёй наш музей древности... – грустно вспоминал сын.
– Помню, ты в письме писал.
Фёдор окинул взглядом Артура. Два ордена и петлицы комвзвода вызывали гордость за своего сына в сердце мужчины. «Эх, сынок, как же я рад, что ты у меня таким вырос. Две медали... Даже я в гражданскую меньше всякого видал».
– Слушай, а как там Наташа? – поинтересовался отец.
– Не знаю, – вздохнув, ответил парень, – я планировал сегодня домой к ней зайти.
– Эх, не повезло ей, что она гадам тем приглянулась... – серьёзно заговорил Фёдор.
– Пап, даже не напоминай, – со злостью проговорил Артур.
– Подожди, я не договорил, – невозмутимо продолжил Фёдор. – Так вот, мы вовремя пошли в наступление – если бы ещё полгода простояли бы, то такие «Дома утешения» были бы в каждом оккупированном крымском городе. Но сначала, ради эксперимента, решили лишь в Балаклаве такой создать. Документы говорят сами за себя.
– Вот ведь твари, – не меняя интонации, сказал Артур, после чего он посмотрел на стол, на котором всё также лежало десятки бумаг.
– Боже, ну у тебя и работа... – сочувствующе сказал парень.
– За 20 лет уже привык, не переживай – успокаивающе ответил отец.

Харитоновы замолчали. Но через полминуты отец решил прервать тишину.

– Самые тяжёлые годы позади, сынок... – с внезапным спокойствием и даже уверенностью заговорил Фёдор. – Дальше будет только лучше. Я в этом уверен.
– Странно от тебя такое слышать, учитывая твою работу... – с нотками недоумения сказал Артур.
– Знаю, – со всём тем же покоем в словах ответил отец. – Но не забывай, я не только прокурор, но ещё и коммунист.
После этих слов Харитонов-старший усмехнулся.
– Да, ты полностью прав, – уверенно согласился Харитонов-младший. Ладно, не буду тебе мешать... Удачи с работой, – с этими словами Артур покинул комнату.