Красная Киммерия

Очередная ночь в армейском лагере возле Карадага. Бойцы активно готовились к грядущей атаке. Среди них был и Фёдор Иванович Харитонов, коренной феодосиец, молодой юрист лет 25-ти и пламенный большевик. Не смотря на свою интеллигентную профессию, он, ещё будучи подростком, участвовал в деятельности сначала феодосийской, а затем и симферопольской подпольной организаций. В 1918 году разгорелась гражданская война и Харитонов вступает в Красную Армию, его отправляют на Кубань воевать с белогвардейцами. Однако из-за стремительного коллапса большевистской власти в Москве, спустя год его дивизия эвакуируется из Новороссийска в один из последних оплотов советской власти – Крым, который, при поддержке советской Украины, держал все атаки белых и интервентов, в чём активное участие принимал и Фёдор, который участвовал в отражении англо-французского десанта в Феодосию весной 1919 года. Но в один момент при поддержке иностранного флота белые смогли высадить десант в Керчи, после чего развернули наступление дальше, вглубь Крыма.

– Товарищи! – начал комбат свою речь. – Скоро начнётся наша атака на позиции белых в Коктебеле. Батальон будет наступать с трёх направлений. Ваша рота, как авангардная, должна по главной дороге ворваться в центр города и нанести удар в самое сердце белогвардейских позиций. Пока наши товарищи возле побережья и севернее будут сковывать их силы, мы разъединим их армию и принудим их капитулировать. Сегодня – Коктебель, завтра – Феодосия, послезавтра – Керчь! Смерть буржуазии! Освободим советский Крым от полчищ Врангеля и Слащёва!
– Свободу Крыму! – поддержали командира красноармейцы. Все из них уже собрались: винтовки висели на плечах, фляжки с водой заполнены доверху, слегка потрёпанные будёновки сидели на головах.

Батальон принялся в темноте выходить от родника Кады-Кой на дорогу и разделился. С каждым шагом бойцы всё дальше отдалялись от невысоких, но древних и величественных гор Карадага, заросших невысокими кустиками и деревцами. Казалось бы: очевидное место для партизан, бери да прочёсывай... Но учитывая то, что белые почему-то не продвигались дальше Коктебеля, вероятно, исчерпав наступательный потенциал, отступление глубоко в горы не потребовалось, а наличие источника воды делало это место весьма удобным для размещения части. Но теперь остатки разгромленных на юге Керченского полуострова отрядов перегруппировались и двинулись в неожиданную ночную атаку, и бойцы мысленно прощались с этими красивыми хребтами, с этой милой поляной и ручейком, возле которого они прожили около недели...

Фёдор тоже с грустью покидал эти места. Ведь кто знает: вдруг этот бой будет последним? Бросив грустный взгляд на едва видные в ночной мгле горы, он зашагал вперёд, вместе со своими товарищами по оружию.

– Интересно, как там Федько во Владиславовке? – заинтересованно у Харитонова спросил один из красноармейцев.
– Федько знает своё дело, он станцию удержит, – уверенно ответил он.

***

– Стой, кто идёт? – услышав непонятный шум на дороге, крикнул патрульный.

Ответом стала тишина, прерываемая шелестом травы и звуками стрельбы вдали. Патрульный решил, что ему показалось. Но эта тишина оказалась обманчива. Уже через пару минут на белогвардейца кто-то кинулся и моментально вогнал ему нож в основание шеи.

Рота продолжила движение в полной темноте, ориентируясь на тускло освещаемую звёздами дорогу и спины своих товарищей. Звуки стрельбы приближались, как и позиции Белых. В какой-то момент впереди показалась освещённая баррикада.
– В атаку! – крикнул комбат.

Подавившей заслон роте по звукам стало очевидно, что в Коктебель вошли кавалеристы, за которыми спешили красноармейцы, поэтому на их направлении не было сил врага. Как кровь по артериям, они принялись расползаться по его улочкам. Изначально наступающие не встречали толкового сопротивления, но спустя время против них начали выходить небольшие деморализованные разрозненные группы по 10-20 человек, которые, впрочем, легко одолевались ликующими бойцами. В ходе боя после неожиданного удара в тыл белые оставили передовые позиции и оставшиеся от гарнизона 70 человек пытались укрепиться на окраине Коктебеля, с целью дождаться подкреплений и провести контратаку. Одновременно ещё 30 бойцов отчаянно отстреливались из окон и коридоров некогда богатых, но ныне заброшенных прибрежных дач и особняков виноделов и интеллигентов.

В штурме одного из таких домов участвовал и Харитонов.
– Руки вверх, беляк! – крикнул он, подойдя к входу в здание.
Навстречу вышел солдат, приодетый в китель болотного цвета, на рукаве которого красовалась нашивка корниловца.
– Вот и попался, гиждаллах! – с характерным акцентом сказал один из красноармейцев, стоявший рядом.
– Ублюдки... – тихо прошептал корниловец.
– Надо его отвести к комбату, он определит его к остальным пленным, – приказным тоном сказал Фёдор.
– А может его прямо здесь?.. – хотел предложить всё тот же боец, стоящий рядом.
– Никаких самосудов, понятно?! – рявкнул Фёдор Иванович. – Мы как раз лучше тем, что морально должны быть выше этих гадов. Вспомните, что сделала Каплан с Лениным, что сделали беляки с товарищем Троцким, Сталиным... Мы должны быть лучше их.
– Лицемеры! Мрази! Ублюдки! – заорал пленный белогвардеец. К этому моменту его руки схватили и удерживали два солдата.
– Меньше эмоций, – спокойно сказал Харитонов, – вы лучше скажите: вы одни были в здании?
– Да, – растеряв энтузиазм, ровно произнёс пленник.
– Обыщите помещения, – напоследок приказал он.

К пяти часам утра оставшиеся очаги сопротивления в Коктебеле были подавлены. Из первых допросов белых стало известно о том, что изначально Слащёв планировал провести наступление дальше до Судака и держал в посёлке серьёзные силы, но после поражений на Ак-Монайском перешейке эти части перебросили на основной фронт, а на охрану оставил 150 человек, полагая, что все войска красных сосредоточены возле Владиславовки и Арабатской стрелки. Но генерал просчитался, и этому ему стоило потери прикрытия тыла Феодосии.

Пока в комнатах наспех организованного ревкома шла работа, бойцов, штурмовавших прибрежный посёлок, распустили на получасовой отдых. Оно и понятно: долгий штурм зданий сильно измотал людей, потому сразу отправлять их на работы по укреплению обороны было плохой затеей.

Этим воспользовался Фёдор, который вышел к берегу моря. Первые лучи уже освещали небосвод, но пока что они были бессильны перед ночным небом и облаками. На фоне восходящего солнца плыл небольшой корабль. «Скорее всего, английский эсминец, – подумал Харитонов. – Я его видел, когда мы ещё в Коктебель только вошли. Драпают, в Феодосию нашу родную, интервенты чёртовы...». Затем он присел на песок и задумался. «Да, недаром Пушкин видел в море символ свободы... Действительно, море, в отличие от земли, никому не под силу подчинить. И мы должны стремиться к этому вольному идеалу. Чтобы ни один захватчик, ни один самодур не смог нас покорить!».

Привстав, Харитонов окунул руку в море. «Тёплое... Как и в любой майский день. Эх, если бы не война и служба, я бы сейчас окунулся... Но борьба с капиталистами важнее. Гораздо важнее. Ведь если мы проиграем, то в море я смогу оказаться, разве что, в виде трупа. Но думаю, немецкие товарищи нас спасут, и до этого дело не дойдёт».

Несмотря на внешнюю жёсткость, в душе Харитонов всегда был мечтателем. Он любил бродить по живописным окраинам родного города, в одиночку ходить по горам... Конечно, не все его товарищи по партийной работе в Феодосии разделяли подобные стремления, но во всяком случае, они ему не запрещали это делать. Тем более, многие подпольщики любили по вечерам послушать интересные и любопытные истории Феди о его похождениях и вместе с ним восхищались описаниями крымских красот. А в Коктебеле он до того просто гулял. И вот, судьба снова занесла молодого большевика в эти пейзажи, но на сей раз совсем с иной целью – освобождения Крыма от белых.

И эту цель Фёдор постарается достигнуть во чтобы ни стало.

***

Утром батальон двинулся на Феодосию. Конечно, 400 человек (включая 100 добровольцев из Коктебеля) вряд ли взяли бы в обычной ситуации целый город, но сейчас, когда белогвардейские полки сосредоточены в районе Владиславовки и Ак-Моная, такой дерзкий удар в тыл может привести к коллапсу южного фронта армий Врангеля и Слащёва.

В это время Фёдор разглядывал плавные склоны Узун-Сырта. Со стороны дороги было крайне сложно оценить всю красоту, но Харитонов прекрасно помнил свои впечатления, когда он впервые поднялся на гору. Виды на грозный Карадаг, на безмятежное море Коктебельского залива, на малюсенькое солёное озеро внизу, на размеренные и не очень склонны, неровные холмики... Всё это оставило след в молодом сердце.
– Эх, какая же там красота... Скажи, Ислям, а ты когда-нибудь хотел побывать на этой горе? – спросил у товарища по оружию Харитонов, показывая пальцем в сторону возвышенности.
– А? – удивился боец. – Думаю да.
– Если бы знал, какой там красивый вид! – восторженно заявил Федя. – Особенно на горе Коклюк...
– Мне кажется, у нас на юге, возле Алушты горы красивее, – вмешался в разговор другой красноармеец.
– Я считаю, что все горы в Крыму красивые. И у нас, на востоке, и у вас, на юге. И нам их предстоит отстоять в боях с белогвардейскими палачами, дорогие товарищи, – твёрдо заявил Фёдор.
– А как ты думаешь, отстоим? – спросил Ислям.
– Ещё как! Вот увидишь, скоро мы маршем прошагаем по Феодосии, – с заразительным оптимизмом сказал Харитонов.
– Это точно, – согласился с ним шедший рядом комбат.
– Но вернём ли мы Новороссийск? – спросил один молодой парень, эвакуировавшийся с красными в Крым с материка.
– За Феодосией Керчь, а там до Тамани рукой подать... Будет тебе и Новороссийск, и Россия, – ответил ему комбат.

На этой спорной ноте разговор закончился. Тишину нарушали лишь звуки ходьбы бойцов по грунтовой дороге и майской зелёной траве, а также кузнечики, громко стрекотавшие где-то вдали. К этому «пению» также присоединялись гораздо более крупные и наглые братья кузнецов – саранчи. Уже на подходе к Насыпкою, деревне неподалёку от Феодосии, прямо перед красноармейцам пробежал пёстрый фазан – скорее всего, один из немногих, кто, в отличие от своих сородичей, смог пережить хаос гражданской войны и не пасть от пуль бандитов и браконьеров.

– Слушай, рабочий, война началася!.. – вдруг, после долгого затишья, запел командир.
– Бросай своё дело, в поход собирайся, – присоединился к нему Фёдор.
– Смело мы в бой пойдём, – подхватили песню остальные солдаты, – За власть Советов!
И как один умрём... В Аборьбе за это.

Воодушевлённый Федор, певший едва ли не громче всех, вновь ушёл в свои мысли. На сей раз ему вспомнились его детские воспоминания. 19 октября 1905 года. 10-летний Федя наблюдал, как быстро заполнялось здание феодосийской городской Думы. Большинство из входивших были одеты в потёртую рабочую одежду. Некоторые из них были с красными флагами. Спустя время к входу подошли несколько людей в тёмных одеяниях. Сначала они закрыли двери, а затем, с помощью спичек и соломы, подожгли здание. Паникующий народ попытался пробиться, но тяжёлые запоры выдержали натиск толпы, и люди начали выпрыгивать из окон. Но на земле их встречали пулями, градом камней, кистенями. Один из молодых черносотенцев даже прилюдно пробил булыжником голову упавшей молодой девушке с выкриком «смерть жидам». Попытавшийся заступиться за неё прохожий был убит ударом ножа в живот. Здание сгорело. И тогда маленький мальчик поклялся себе, что будет бороться с подобными жестокими людьми. Так оно и случилось. Спустя 5 лет Харитонов, будучи ещё подростком, вступил в большевистскую партию, и своему обещанию он до сих пор верен.

***

– Вернулись!
– Наши пришли!

И снова красноармейцы шагают по привокзальной площади в Феодосии, на которой сотни феодосийских рабочих пришли встретить своих освободителей. Расчёт красных командармов оказался верен: слащёвские полки не смогли выдержать натиск с нескольких сторон и отступили из древнего города, продержавшись в нём чуть больше недели.

Воодушевлённый от победы Фёдор стоял вместе с остальными бойцами с интересом наблюдал за тем, как красноармейцы на одном из балконов гостиницы «Астории» устанавливают флаг Крымской ССР. Однако его покою не суждено было продлиться долго.
– Товарищ Харитонов! – обратился к нему уже до боли знакомый комбат.
– Да, командир? – удивлённо спросил Харитонов.
– Приказываю вам прибыть на Земскую в распоряжение совета.
– Зачем? – искренне поинтересовался юноша.
– Узнаете на месте, – ровно произнёс мужчина.

Спустя 10 минут Харитонов сидел напротив феодосийских депутатов и чекистов.
– Товарищ Харитонов, – начал один из них, – действительно ли вы юрист?
– Я учился в Симферополе на юриста, но курс не окончил. Хотите, я документы покажу? Правда это в Симферополь нужно мне ехать, – начал объясняться Фёдор, стараясь сохранить уверенность.
– Документы у нас есть, не волнуйтесь, – несколько успокаивающим тоном сказал депутат. – Перед городом стоит проблема нехватки кадров в судебные органы. Для упрочения советской власти необходимо открыть миру и немногим колеблющимся глаза на преступную политику золотопогонников. Недавно было принято решение создать «Следственную комиссию по расследованию преступлений белогвардейцев». Однако в нашем городе дела именно с юристами обстоят туго, и поэтому вы должны войти в её состав.

Несколько изумлённый подобным предложением, Харитонов на несколько секунд впал в ступор.
– Я... Я согласен.
– Замечательно. Считай себя переведённым в состав комиссии в качестве временно исполняющего обязанности высшего надзора за ненарушением революционной законности, – облегчённо сказал депутат. – Жить пока будете в «Астории», потом найдём вам более постоянное жильё. Доложите своему бывшему командиру и коменданту.

С этими словами председатель вручил Харитонову спешно написанный мандат.

Так началась новая жизнь Фёдора. Круговорот революции поглотил его окончательно. После окончания боевых действий красные не пошли дальше и началась работа по восстановлению государственного аппарата. Несмотря через два года вместо абстрактного члена комиссии он стал городским прокурором, для Харитонова это всё означало широкий круг не совсем чётко очерченных обязанностей. Кроме наказаний за спекуляцию, воровство и прочее, приходилось проводить заседания по вопросам участи бывших белогвардейцев, а для этого приходилось собирать материал об их деятельности. Отдельные свидетельства ограбленных горожан, изнасилованных женщин и прочих проходили через руки комиссии, превращаясь в сухие строчки на газетных страницах. Он не просто слышал про преступления белых. Не просто беседовал с теми, кто пострадал от врангелевской и деникинской армии. Ему с товарищами приходилось выкапывать трупы, что было самым тяжёлым. Слёзы, гнев, печаль, жажда мести – вот какие эмоции витали вокруг молодого прокурора. Однако, вопреки обстановке, молодому Фёдору удавалось оставаться хладнокровным и рассудительным работником, не позволявшим товарищам по работе устраивать бессмысленные расправы в Феодосии, благодаря чему в документах с наименования его должности довольно быстро исчезли слова «временно исполняющего обязанности», и также привлекло внимание Симферополя к перспективному работнику. Именно благодаря усилиям Харитонова Крым узнал о подвиге комсомолки Дуси Пономарёвой в Дальних Камышах, бросившейся вместе с товарищами с винтовкой наперевес на превосходящие позиции врага, о кровавом расстреле рабочих-большевиков станции Сарыголь, включая их предводителя Н. Г. Краснобаева и множество других павших героев-коммунистов Феодосии. А спустя годы, в историю навеки вписалась и инициалы самого Фёдора Харитонова, поднявшегося гораздо выше уровня городского прокурора, и вполне заслуженно.