19. Гений
Прав меня не лишили, никто не остановил меня по пути к Павлу. Аркадий уже был на месте, сидел на лавочке такой неприкаянный, в телефон не глядел, не курил, смотрел по сторонам, а мою машину не приметил. Откуда ему знать, что у меня за карета, какая тыква превратилась в нее. Я припарковался неаккуратно, чуть не поцарапал соседнюю машину. То, как я резко затормозил, все-таки заставило его обратить на меня внимание, он вглядывался в окна, пытался понять, Женя там сидит, или кто-то другой весь такой истеричный. Мне хотелось еще побыть в машине, оттянуть момент встречи, может, маме позвонить. Но медлить больше было нельзя, я мог передумать снова, я был непостоянным, как сердце куртизанки.
Я прихватил бутылку и вышел из машины.
— Привет, — бросил я ему, намереваясь сразу пойти к подъезду, чтобы избежать перепалок, которых я ожидал от себя. Но Аркадий встал у меня на пути, не только, значит, к счастью с милой Таней, а еще и в буквальном смысле преградил мне дорогу.
— Ты что, пьяный?
Вот уж от кого я не ожидал таких вопросов, сам-то он пил почти не просыхая. Мамаша-Аркаша мне тут была ни к селу ни к городу.
Я не мог быть пьяным, я выпил только глоток, ничего не почувствовал. Наверное, он так решил из-за бутылки в моей руке, но по ней почти и не было видно, что там что-то отпито.
— Решил не идти к твоему другу без подарка. Сам ходишь ко всем в гости с такими гостинцами. Плюс это неплохой анестетик, разве нет? То есть как раз плохой, но что есть то есть.
— А вид у тебя ошалелый.
Он потянул ко мне руку, хотел вроде бы за подбородок взять, посмотреть в мои пьяные, по его бескомпромиссному мнению, глаза, но я увернулся. Не надо тут трогать меня, пока я зол.
— Послушай... — начал он, но я его перебил, надо было действовать быстрее, разговорчики отставить.
— Чего? Павел дома? Все в силе, идем? Посмотрим на него, подойдет, не подойдет, если нет, то у меня не осталось совершенно времени, надо бежать искать деньги. Не согласен?
У него был такой обеспокоенный вид, что мне самому хотелось его пожалеть. Очередной мученик с иконы, девушка с жемчужной сережкой, кот из «Шрека».
— Я не думал, что у тебя есть что-то с Таней, ты все время твердил о любви к Оле.
— Это удивительно, ведь ты ничего про вас не говорил. То есть я бы рассказал тебе, что мучу с твоей подругой. А выходит, как будто ты скрывал. Но это, видимо, я такой параноик, который любит все рассказать о себе. Мы идем к Павлу или нет?
Чуточку пошатнул его, попал в точку. Вот почему он ничего не говорил мне до этого? Не любит выставлять свою личную жизнь напоказ? Отговорочки на тот случай, когда за нее чуточку стыдно.
Я опережал сегодня Аркадия в говорливости, и еще прежде, чем он что-то сказал, махнул в его сторону рукой, мол, молчи мне тут лучше.
— Короче, у меня сейчас проблем по горло, мое удивление от ваших отношений последнее в этом списке.
— Ты поссорился с отцом? Проблемы на работе?
— Проблемы на работе? Вас не понимают близкие люди? Чувствуете неловкость в общении с противоположным полом? Высококвалифицированный психолог Литвинов Аркаша Самуилович готов предложить вам помощь!
Аркадий чуть скривился, будто усмехнулся, и отошел от меня на несколько шагов.
— Ну и придурок ты.
В принципе, я был с ним скорее согласен, поэтому не обиделся. Я показал ему средний палец, он ответил мне тем же.
Мы стали подниматься к Павлу, хотя напряжение между нами не уменьшилось, может, даже наоборот. Я создавал его, но Аркаша теперь отвечал мне слабоватыми, но похожими волнами. Ехать вдвоем в маленьком лифте было вообще тяжко, мне думалось, что он может сорваться вниз. Разговор еще маячил впереди, если его не последует, то наша дружба иссякнет, и поделом нам обоим. Может, избежать такого конца помогло бы какое-то происшествие типа Мировой Войны, где мы бы оказались боевыми товарищами. Но мне это казалось маловероятным исходом, я верил в мир и разумность, несмотря на то, что там орали в паранойе под новостями в интернете.
— Кстати, Павел не пьет, — сказал Аркадий, когда мы вышли на этаже.
Уязвил, что ли, меня? Я одарил его взглядом, мол, ты вообще слышишь, как ты по-дурацки выглядишь со стороны, и сам нажал на кнопку дверного звонка.
— Иду-иду, — послышался за дверью старческий взвинченный голос. Павел шаркал к нам по коридору, но делал это вполне себе резво.
Дверь открыл тощий коренастый старичок с горящими, словно от температуры, глазами. Столько жизни я не видел ни в одной бабуле у нас в интернате. В его светлых старых глазах билась какая-то идея, одержимость, но отнюдь не шизофренического толка. Так мне казалось. Может быть, Оля могла бы оспорить.
Глаза делали его моложе, однако тело было стариковское. Я пожалел, что не спросил у Аркадия заранее, как к Павлу обращаться.
— Здравствуйте, я — Женя, друг Аркадия. Приятно познакомиться, к сожалению, не знаю, как вас по имени-отчеству.
— Павел. В Европе давно все обращаются друг к другу просто по имени, поэтому обойдемся без официальностей, молодой человек.
А он был клевый, уже мне нравился, что было нехорошим знаком для моей выживаемости. Павел протянул мне руку, на которой не хватало двух пальцев. Смотрелось жутко, но я с радостью ее пожал. Потом он поздоровался и с Аркадием.
На нем была белая майка, кое-где уже превратившаяся в марлю, и брюки с древним кожаным ремнем старика. Он уже начинал горбиться, но я видел, что руки у него не хилые, еще сильные. Шаркал он не потому, что еле-еле передвигал ноги, а потому, что прихрамывал.
— Аркадий позвонил, сказал, что приведет друга, который хочет послушать о моих перемещениях во времени, — говорил Павел по пути до кухни, — про мою «машину времени», как он выражается.
Павел немного посмеялся, а Аркадий кинул взгляд на меня и пожал плечами. Вот такой вот он старик, смотри и подыгрывай.
— Очень хочу.
— А ты сам во времени не летаешь, а? Может, ищешь таких же, как и ты?
— Нет, к сожалению, Павел, мне просто интересно послушать.
Нет, к сожалению, дедушка, одинок ты в своем бреду.
— Ну и славно. Интересуйтесь, молодежь, всем, знания берите, особенно те, что сами в руки идут. Может, изучишь, как я это делаю, сам будешь потом. Или диссертацию напишешь про это все. А теперь идите на кухню, поставьте-ка чайку, а я, так сказать, реквизит принесу.
В квартире почти не пахло старостью, самую малость — потом, и была она будто бы не слишком обжитая для старика. Ни советских ковров, ни картин, только газетки на полке лежат. Ботинки разбросаны по коридору, словно у подростка в комнате, пальто навалены в кучу. Павел был модником, потому что одежды в этой куче лежало немало. Бабушки у этого дедушки явно давно не водилось.
У Аркадия лучше получалось шариться по чужим домам, поэтому он поставил чайник. Я развалился на табуретке, обнимая бутылку. Хотел налить себе выпить, но обнаружил только сервиз с китайскими журавликами, выполненный из такого хрупкого фарфора, что страшно было к нему прикасаться. Пришлось пить из бутылки.
Рядом с раковиной стояла гора грязной посуды. Аркадий будто машинально начал мыть ее, вот как он привык помогать людям. Таким он хорошим был, у меня сердце аж сжалось еще сильнее, чем если бы я с ним не был в контрах. Это мне следовало приняться за уборку, все-таки ухо нужно было Жене. Хотя я уже знал почти наверняка, что я не смогу этого с Павлом сделать. Он уже показался мне симпатичным человеком, а это я еще не начал думать о гуманности поступка.
Павел принес коробку с колбами с каким-то золотистым содержимым. Я пригляделся — что-то сказочное, будто кристаллы золота, измазанные пыльцой. Вот это было круто, будь у меня такая штука, я бы тоже поверил во все что угодно.
— Ого, что это?
— Благодаря капсулам я могу перемещаться во времени. Трогай осторожнее, если их разбить, они возгорятся! А еще они немного радиоактивны, но не слишком сильно!
Голос у него был добрым, даже каким-то восторженным. Я решил не трогать эту красивую штуку.
Аркадий нашел какие-то более приемлемые для нас чашки и разлил чай.
— Меня можно назвать волшебником, — начал Павел, — и у меня есть способность путешествовать во времени. Это досталось мне от матери, а мой отец вообще из Новгородских князей десятого века. Мое отчество Ярополкович, если вам это может сказать о чем-то, да. Знаете, таким, как я, запрещается заводить романы с людьми не своего времени, но перед настоящей любовью не всякий может устоять. Нет-нет, не подумайте, это запрещено не потому, что можно изменить ход истории, все уже предрешено до нас. То есть представьте, вы путешествуете во времени и вдруг убили там человека, скажем, Гитлера, это многие пытались. Вы действительно это сделали, но выходит так, что общественности это подано как самоубийство. А до этого пытайся не пытайся, все равно не выйдет, то ты вдруг промажешь, а то и вообще пропитаешься жалостью к человечку. Неизбежность истории! Поэтому романы заводить не рекомендуется, чтобы сам путешественник не грустил. Если суждено вам быть вместе, то ты можешь хоть каждый раз возвращаться в свой любимый десятый век, а коли нет, то обязательно что-нибудь случится — забудешь алгоритм перемещения в этот момент или вообще кристаллы выйдут из строя.
Он потряс ампулы, золотые конструкции начали плавиться от тепла его рук, чудо из чудес. Мне нравилась его история. Я, конечно, предпочитал не верить в судьбу, хотелось самому быть ее творцом, но лил он свой рассказ соловьем.
— Своруешь алмаз какой из прошлого — так, значит, он его владельцу больше не понадобится, утеряется. А если и будет необходимость в нем, то, значит, он у тебя в момент перемещения выскользнет из ручки. Вы поняли суть, да?
Мы с Аркадием одновременно закивали, а когда Павел нагнулся к кружке отхлебнуть чайку, переглянулись.
Как это дивно, Аркаш, да, Жень, просто предел. Мы поняли друг друга, давай мириться? Ни за что.
— Я-то сам не заводил романов, хотя многих женщин любил. Не меньше, чем мужчин, правда. Нет, молодежь, не нужно мне ваших шуток, я люблю почти всякого человека, каждого стараюсь понять, даже самого плохенького. Иногда так увлекусь человеком, думаю, как же ты, бедняга, пришел к такой жизни? Или как ты, простачок, стал героем? Тогда я пытаюсь вернуться еще раньше в его прошлое, пока он был юным или ребенком, посмотреть, как же вела его история к этому моменту. Такую психологическую работу можно было бы проделать, не представляете! Чем больше узнаю людей, тем больше их люблю!
Ой, вот этого не надо. Значит, Павел у нас святоша, таких людей нельзя задевать.
Как и любых других, Женя, в самом деле, что такое. Сам же себе это доказал.
А может, ему мучеником хочется побыть? Вряд ли. Я посмотрел на Аркадия, мол, в своем ли он уме, а он даже растерялся, будто сам не ожидал такого от Павла.
— Я нашел у себя другую частую проблему путешественников, я стал слишком мало внимания уделять реальному миру. Мне бы только полетать, мир посмотреть, с великими людьми познакомиться. Где я только не был, воздухом каких времен не дышал! — Павел постучал пальцем по тоненькому фарфору. — Один раз даже чумой заболел! Вот страху набрались наши врачи.
Он рассмеялся, как над давней забавной историей. Я себе это представил: противочумные костюмы, изолированный бокс, выяснение всех его контактов и просмотр загранпаспорта.
— Извини, знаю, ты не любишь эти истории, но расскажи про пальцы, — вмешался Аркадий. Хотел, значит, показать мне, какой Павел чокнутый, а то вдруг я не верю.
— А, пальцы. Это побочный эффект перемещения, иногда возвращаешься не полностью, если кристаллы плохо расставить. Вот недавно так хотел посмотреть свадьбу своей племянницы, которую пропустил, потому что погружался к коралловым рифам вместе с Кусто, что от волнения сместил кристалл. Ба-бах, и перемещаюсь встречать свадебный лимузин с окровавленным пальцем. А мне Настенька еще до этого говорила, дядя Паша, что вы в бинтах в ресторане сидели, а я и не понял, что так будет. Так удивительно складывается жизнь!
Павел погрузился в свои воспоминания, замолчал, думал о чем-то хорошем.
А вы слышите голоса? Женский или мужской голос в голове? Хорошую историю он представил себе, даже несмотря на то, что резанул себе пальцы перед свадьбой племянницы.
— Вижу, не верите мне, молодые люди. Что ж, так вышло, что современное поколение я понимаю даже меньше юношей старше меня по году рождения. Знаете, когда такие перспективы, все больше хочется общаться с кем-то интересным для тебя, вычурным чопорным англичанином времен Виктории или шаманом майя из Канульского царства. А вот поглядишь, и современные молодые люди кажутся необычными. Расскажите-ка мне что-нибудь о себе.
Он кивнул в мою сторону.
— Ну, я учусь на программиста, работаю санитаром, рисую комикс, — как-то растерянно сказал я. Учреждение, в котором я работал, я не стал называть перед Павлом. Не любил такие вопросы, если не хочется рассказывать всю свою жизнь, то и ответить нечего. Вся концентрация на специальность.
— Значит, тебя ко мне Аркадий привел, чтобы ты набрался историй для комикса?
Я неопределенно кивнул. Вроде бы и так, да не совсем.
— А знаете, давайте на чистоту: я пришел отрезать вам ухо!
Мы, конечно, все втроем, мягко говоря, удивились от такого заявления. Не то чтобы это была информация, которую запрещалось кому-то говорить, но мы не распространялись все равно. Кто поверит в такое?
— Не ожидал. А зачем?
— Да мы как-то наткнулись на ведьму, которая потребовала от нас мочку уха безумца.
И я рассказал всю историю, даже вывалил на него все свои метания. Случайный слушатель мог узнать даже про мою гордость с отцом. Под конец я совсем расчувствовался и стал говорить вприхлебку с абсентом.
— Понимаешь, из моей ситуации нет выхода. Если бы можно было найти решение, которое спасло бы меня, но никому не навредило. Чтобы всем было хорошо, никто не страдал. Аркадий, ну как там это?
— Этика ненасилия — единственный возможный путь к справедливости. Я думал, что смогу идти по этому пути, что это не просто красивая утопичная мечта, и что даже принимать насилие как данность, а не желанное состояние, — это трусость. Но твоя ситуация разбила все мои принципы в пух и прах.
— Опять он перевел все стрелки на себя, но ты понял, Павел?
Мы так и не выразили, сколько добра мне хотелось отдать людям, вместо того чтобы их калечить, но общую суть, что мы хотим только хорошего, Павел должен был уловить. Он активно кивал, пока мы говорили, все ему нравилось.
— Вот бы отрезать ухо тому, кто все равно его лишится. Как ты вот говорил про смерть Гитлера. Хотя раз ничего не изменить, если я отрежу тебе ухо, это значит — все равно бы так сложилось вне зависимости от моих душевных метаний.
— Это плохая мысль.
— Действительно.
А свою мысль я начинал терять. Вот это быстро я пьянел сегодня, наверное, во всем были виноваты мои отчаяние и ошалелость, как выразился Аркаша. Он потянул ко мне руку, мне захотелось по-детски так стукнуть его по ладони, но я милостиво отдал ему зеленую бутылочку.
В первую очередь Ван Гог ассоциируется с голубым и желтым цветами, почему производители сделали зеленую этикетку?! Я вдруг стал таким возмущенным, захотелось написать об этом в интернете, чтобы ругаться с теми, кто утверждает, что этот цвет подобран под содержимое, а не под название.
А после этой вспышки мне пришла гениальная идея.
— Вот ты, Павел, говоришь ничего не исправить. Взять, к примеру, Ван Гога. Ты бы не смог исправить то, что он отхерачил себе ухо, разве что мог бы сам отрезать его. Но вот можно же потом забрать его ухо из прошлого? Зачем оно ему? А меня бы спасло. Вот чудо было бы, а?
Мне хотелось добавить: жаль ты шизофреник, а не волшебник, но уж слишком мне нравился этот дед. Я даже думал, а вдруг он просто фантазер, истерическое расстройство, может.
— Это можно устроить, Господи!
Павел достал из кармана своих стариковских брюк восьмой айфон и стал искать в нем какую-то информацию. Он точно вошел в интернет! Какой свежий ум.
— Это было бы гениально — найти того, кто сам решил отрезать себе ухо, — поддержал меня Аркаша. — Учитывая обширность выборки, наверняка хотя бы один человек в день в мире должен рвать себе мочку. Жаль, что селфхарм, в основном, распространяется на предплечья и бедра.
Павел нашел то, что искал, и подошел к своим ампулам с кристаллами. На мгновение я испугался, что он откроет их и они загорятся, но, скорее всего, такое горючее свойство он выдумал. Павел стал раскладывать ампулы по кухне, одну положил на пол, другую на холодильник, третью куда-то мне под стул. Потом нашел блокнотик и стал в нем что-то чиркать.
— Ты что, отправишь нас в прошлое сейчас?
Павел кивнул, не отвлекаясь от своих записей. Мы с Аркадием переглянулись, мол, сейчас будет грустно. Павел расстроится, что у него не вышло, но я решил сказать ему в этот момент, что сегодня не день для перемещений. Аркадий сделал большой глоток, тоже готовясь к этому моменту, и передал бутылку мне.
— Убедимся, что все в порядке, и пойдем брать кредит.
— Я погуглю, в какой банк идти.
Зря мы пили, лишь бы ростовщики ничего не поняли. Нужно было переходить на чай, я потянулся к кружке, но не смог ее взять. Она вдруг начала отдаляться от меня, будто бы кухня растягивалась. Стены стали далекими, пол упал этажей на пять, я не мог понять, сижу ли я все еще на стуле. От колб разливался золотой свет, как в фэнтези. Все вокруг белело от него, в ушах зазвенело. Обернулся: Аркадий и Павел, в отличие от всего на кухне, не отдалились от меня. У Аркаши вид был совершенно ошалелый, он схватил меня за плечо, будто бы тоже видел все это и боялся потеряться.
— Что это? Это приход, галлюцинации? Ты тоже это видишь, Женя?
— Вижу, блин, блин, блин.
Где пол? Если это не прекратится, мы рухнем вниз, разобьемся. Он был совсем далеко, исчезал из виду за белым сиянием.
— Тише-тише, — спокойно сказал Павел, — А то мы можем напугать его.
Все залило белым, Аркадий начал нещадно материться. Несколько секунд мы пребывали в этом свете, видели только друг друга и слышали лишь ругань Аркаши. Потом из-под света стали проступать очертания дома, я почувствовал под ногами твердый пол. Он был деревянным, как и стены, мы больше не сидели на кухне Павла. Когда свет стал рассеиваться, я вдруг, наконец, почувствовал, что падаю. Но летел я недолго, на пол. Аркадий оказался там же, рядом со мной.
— Ой. Забыл вас предупредить, чтобы вы встали со стульев, — сказал Павел.
Мы были на втором этаже какого-то старого дома. Позади нас деревянная лестница, впереди две двери, за одной из которой слышалось бормотание.
— Что происходит?! — крикнул Аркадий, а я вот уже догадывался. То есть это было даже немного глуповато, что мы не поняли, где находимся, Павел же нас предупредил. С чего нам не верить в путешественников во времени, когда мы видели настоящую ведьму? Я все понял и обрадовался еще до того, как Павел ответил.
— Мы в доме Винсента Ван Гога! Надеюсь, а то я рассчитывал переместить нас сразу к нему в комнату. Хорошо, если погрешность небольшая и мы просто в коридоре.
Бодрым шагом Павел направился к одной из дверей. Я хотел пойти за ним, но Аркаша остановил меня, дернув за рукав.
— Подожди, мы должны разобраться. Ты же не веришь в эту чушь?
А как это еще объяснить? Аркаша испугался, что разум предает его. Я потрепал его по волосам.
— Все будет хорошо и невероятно интересно. Идем!
— Подожди-подожди...
Но я утянул его за собой. Павел открыл голубую дверь, и за ней оказалась комната с бледно-фиолетовыми стенами и мебелью, выкрашенной в желтый цвет. Я сразу узнал ее, оказался в картине, которую не раз видел в маминых альбомах и на фотографиях в интернете. А перед зеркалом у закрытого окна стоял изможденный лысеющий рыжебородый мужчина.
Винсент, блин, Ван Гог.
Я так заворожился, что не сразу заметил, что ему на плечо стекает кровь. На столике рядом лежала бритва и кровавый кусочек — отрезанное ухо Винсента Ван Гога.
— Черт, что вы делаете! — крикнул Аркаша и ринулся к нему.
На шум тот, наконец, обернулся. Глаза у него были стеклянными, грустными, и — что есть то есть — безумными. Он осмотрел нас, а потом вдруг замахал руками и громко что-то сказал.
— Вам нужна помощь, давайте мы вам ее окажем, — говорил Аркадий, пытаясь подобраться к нему, но Винсент Ван Гог продолжал отмахиваться от него.
— Он, блин, говорит на голландском!
— Don't be afraid, we want to help you, — попробовал Аркадий, но Винсент Ван Гог снова не понял его либо был в слишком возбужденном состоянии для разговоров.
— Немецкий попробуй!
— Я не знаю немецкий! Он должен говорить по-французски, но я не учил языки, кроме английского!
И я не знал, мой запас ограничивался английским и парочкой фраз на японском. Я обернулся к Павлу, но того, казалось, не волновало ухо Ван Гога. Он подошел к его кровати и рассматривал пейзаж над ней.
— Т-с-с, — зашипел Аркадий и показал Винсенту Ван Гогу на его ухо, потом покачал головой. Ой, как нехорошо ты с собой поступил, бедный человек. Потом он указал на пятна крови на полу и помотал рукой у своего уха. Не, он не обзывал его с помощью пантомимы, кажется, он хотел показать, что нужна перевязка.
Винсент Ван Гог стал меньше размахивать руками, но все еще не успокоился окончательно. Аркадий, смотря ему в глаза, открыл ящик столика с умывальными принадлежностями, будто знал, что там могут оказаться нужные ему вещи. Он достал оттуда белый платок и снял полотенца со стены рядом.
Я наблюдал за ними, как завороженный. Мне бы подойти, помочь, но я боялся спугнуть Винсента Ван Гога. Тот, наконец, сдался и опустил руки. Аркадий обмакнул полотенце в тазик на столике и стал стирать с лица мужчины кровь. Работал он быстро, будто бы имел в этом опыт. Я бы не удивился, если бы как-нибудь услышал от Аркадия историю, как он работал волонтером в Сомали. Еще одно полотенце он приложил к остаткам уха Ван Гога, а платком обвязал его вокруг головы.
— Вот, видишь, ничего страшного, — сказал Аркадий так успокаивающе, что мне показалось, будто Винсент Ван Гог понял. Он покивал ему, наверное, поблагодарил, потом сделал несколько шагов и, обессиленный, рухнул на желтый стул.
— Жесть, — сказал я. Аркадий согласился со мной и снова выругался. Возможно, Винсент Ван Гог не знал, что такое сигареты с фильтром, но мы и так шокировали его, поэтому я достал пачку. Может, конечно, его вообще ничего не могло удивить в таком состоянии. Одну сигарету я сунул Аркадию, Павел по-прежнему рассматривал картины, поэтому я не стал его трогать. Все было странно, я предложил сигарету Винсенту Ван Гогу. Он посмотрел на нее, но удивился не слишком. Я подкурил ему.
Немного подумав, я поискал какую-нибудь емкость, нашел стакан и налил ему абсента. Бутылка по-прежнему была со мной. В таком психозе ему вряд ли стоило пить, но я наполнил его стакан лишь на палец. Винсент посмотрел на меня с благодарностью, все-таки это был его любимый напиток.
— Он весь дрожит.
Стакан в руках ходил ходуном, даже сигаретка в зубах дрожала. Мы не могли понять, замерз он или это все дурацкое нервное возбуждение, но на всякий случай Аркадий спустился вниз в поисках одежды. Он вернулся с зеленым пальто и заячьей шапкой. Мы одели Винсента потеплее, но он продолжал дрожать.
— И что теперь?
— Теперь берите ухо и уходим. А то я не зарегистрировал наше перемещение в бюро путешественников во времени, могут быть проблемы.
— И мы оставим Ван Гога в таком состоянии? — спросил Аркадий. Но он знал ответ, мы не можем ему помочь больше, что должно случиться, сбудется обязательно.
Я пошел к столику, где лежало его ухо. Пришлось украсть одно из полотенец, чтобы завернуть кусочек. Это ничего, мог бы и картину скоммуниздить. Наверняка где-то в доме хранились шедевры, один из его «Подсолнухов» или вообще «Звездная ночь». Ну, не так уж и противно, может быть, если бы это не было ухом Винсента Ван Гога, я бы заговорил совсем по-другому. А тут у меня была возможность прикоснуться к великому.
Мы немного помялись, вручили Винсенту еще одну сигарету, но Павел снова напомнил, что нужно уходить. Аркадий так расчувствовался, что погладил Ван Гога по спине, пожалел, а потом вообще поцеловал в его облезающую шапку.
Мне тоже нужно было кое-что сделать перед уходом. Я помахал рукой у Винсента Ван Гога перед лицом, чтобы привлечь его внимание, а потом указал на пейзажи и портреты над кроватью. Взгляд у него в этот момент прояснился, заблестел каким-то творческим, а не сумасшедшим огнем. Я показал ему большой палец и улыбнулся, надеясь, что он понял меня: рисует — зашибись как.
— Жесть, как мне жалко Винсента Ван Гога.
По одному взгляду на него было понятно: он — хороший мужик.
Павел сказал, что лучше перемещаться из того же места, где мы появились, чтобы с большей вероятностью вернуться со всеми конечностями. Эта информация нас с Аркадией очень взволновала, и мы тщательно пытались найти то место на полу в коридоре, куда мы упали.
Павел достал из кармана еще одну золотую ампулу, и снова белый свет залил все вокруг. У меня было дурно на душе, что мы оставляем Винсента Ван Гога в таком состоянии, поэтому на этот раз перемещение не пугало. В самый последний момент я успел заметить, что он вышел из комнаты, держа в руках другое окровавленное полотенце, собираясь то ли попрощаться с нами, то ли навести порядок.
Мы оказались на тех же стульях на кухне Павла. В руках у меня по-прежнему было полотенце с билетиком в жизнь. Мы с Аркадием оба вскочили со своих мест и в каком-то возбуждении стали ходить по кухне.
— Мы видели Винсента Ван Гога!
В первую очередь нас поразило это. Мы встретились с настоящим гением в момент его безумия, за годы до того, как он приобрел известность, о которой даже не узнал. Я сразу его полюбил, до этого момента в искусстве меня больше интересовали мои современники, но теперь мне хотелось изучить всего Винсента Ван Гога. Искусство всегда современно, все правильно сказал Достоевский. Женя Журавлев, значит, одобрил. Накоплю денег и махну к Никите в Амстердам, чтобы ходить по музею Ван Гога день и ночь. Может быть, с Аркадием за компанию, может быть, даже с ним и с Таней, в этот момент я чувствовал, что всех на свете простил. Возможно даже с Маратом, что мне его песцы, когда я видел настоящего гения.
— Охренеть, мы путешествовали во времени!
— Невозможно поверить, если бы не полотенце с ухом, я бы все равно думал, что нам все это привиделось! Какие перспективы, история, наконец, может быть открытой книгой! — торжествовал Аркадий. Павел посматривал на нас из-за кружки чая и улыбался.
Во вторую очередь мы, конечно, были поражены волшебством. У меня всегда теплилась надежда, что в мире существуют чудеса, но после встречи с ведьмой эти мысли окрасились скорее негативом. Теперь же я знал, что существуют чудеса, добрые волшебники, хорошие знаки, счастливые звезды, ангелы-хранители, в общем, все то, что человеку может помочь обрести покой и радость иногда совершенно просто так. Хорошие люди могут быть вознаграждены, а я вроде бы был из таких ребят. Да, может, я и любил поругаться и закатить истерику, но не будь я неплохим парнем, встретил бы я доброго волшебника?
Последовательно, значит, отказался от всякого насилия, и судьба мне послала подарочек.
Аркадий, видимо, прочитал по моему лицу, что я возгордился собой, и тоже решил меня похвалить.
— Ты не отказался от своего пути, когда любой другой, даже самый хороший человек, в панике и страхе не только мочку отрезал бы, а целое ухо откусил, вот это настоящее чудо!
Какой я был молодец. Зря, конечно, Оля и Таня не полюбили меня.
И отдельно мы были поражены тем, что да, теперь моя жизнь спасена, как и Лехино ухо. Я смогу продолжать учиться, дружить, любить, искать деньги и вот это все, что составляет жизнь в моем возрасте. Может, даже девушку себе смогу найти. И прославить Горацио! И отнести в интернат еще уйму раскрасок — до всей этой истории с Аркадием Таня обещала привести целую пачку с дачи. Аривидерчи, Зоя.
Я поднял полотенце с ухом Ван Гога над головой.
— Выкуси, ведьма!
Стоило мне это произнести, как на кухне замигал свет, а где-то в глубине квартиры послышался скрип. Я, конечно, сразу опешил.
— Так, чего началось-то.
Даже Павел занервничал, достал из коробки на столе еще одну колбу. Мы все втроем стали напряженно вглядываться в коридор.
Из-за угла появилась Зоя, все с теми же черными кругами под глазами, которые я принял за очки при первой встрече, и голой грудью с родинками. На этот раз у нее вместо располовиненной козы и ведра с гусеницами было кое-что по-настоящему ведьмовское — чугунный дымящийся котел.
— О, это же Зоя! — обрадовано воскликнул Павел, встретил ее, значит, как старую знакомую.
Ее походка была напряженная, какая-то мистическая, но, когда заговорил Павел, она махнула на него рукой очень по-свойски.
— Молчи, не к тебе пришла, за тобой еще приду.
Павел притих. Зоя подошла ко мне почти вплотную, ее грязная юбка касалась моих джинсов. Думал, еще пару сантиметров, и она может ошпарить меня котелком или прикоснуться ко мне своими острыми сосками.
— Привет, — сказал я, потому что она была будто бы одного возраста со мной. Наверное, стоило говорить «здравствуйте», правда. Я в замешательстве уставился на нее, полностью растерялся. Надеялся, что увижу где-то позади нее Андрюшу, он помог бы мне собраться, но на помощь пришел Аркаша.
— Ухо Ван Гога, — зашептал он.
— Точно-точно, — я протянул ей полотенце, но Зоя его не взяла. Тогда я неловко развернул его, и она кивнула на котел. Я кинул ухо Винсента Ван Гога в ее зелье, и из него клубами покатил синий, словно небеса из «Звездной ночи», дым. Я на всякий случай отошел от этого подальше.
— Успел в срок, — сказала Зоя и снова направилась своей мистической походкой в коридор.
Я вдруг почувствовал себя каким-то кинутым. Опустошенным и обманутым, эта история не могла закончиться так вот просто.
— И это все? — окликнул ее я. Аркадий что-то зашипел мне, заткнись, наверное, но я не услышал.
— А что ты хотел, урока? Понял что-то? — отвечала она, не останавливаясь.
Я пошел за ней, а Аркадий за мной. На этот раз ведьма направлялась к входной двери.
— Но я же не был плохим человеком, чтобы, как в какой-то сказке или притче, пройти через все испытания и стать хорошим! — говорил я, по пути надевая кроссовки и пытаясь не упустить ее. Зоя открыла дверь с помощью щеколды, а не магии.
— Не был. А машины сбивают только плохих людей?
— Нет!
— А каких?
— Пьяных, в основном.
Она будто бы усмехнулась. Вроде бы я шел за ней, но все не мог с ней поравняться. Зоя уже дошла до лифта, но проигнорировала его и направилась к лестнице.
— А ты какой был, когда встретил меня?
— Пьяный.
— Вот.
— Это что, наказание мне за пьянство? Урок от ведьмы, чтобы я так сильно не надирался?
Но Зоя ничего не ответила. Она скрылась за поворотом на лестничном пролете, и, когда я добежал дотуда, ее уже не было.
— Чудеса.
Мы с Аркадием посмотрели наверх, на дверь Павла, и оба решили поблагодарить его в другой раз. Сейчас мы двинулись к выходу из дома. Нам нужно было все хорошенько обдумать и осознать. Наверное, это не было наказание за пьянство. На вопрос, каких людей сбивает машина, надо было ответить, что любых. Беда может прийти к кому угодно, совершенно не всегда в этом кто-то виноват. Просто так происходит, что вот Земляника оказалась в корзинке среди ягод, а Женя — в доме Винсента Ван Гога. И ничего не попишешь, можно лишь оставаться хорошим человеком и, может быть, за это встретить своего волшебника.
Мы с Аркашей отошли от подъезда и оба, конечно, закурили. Выглядели мы, должно быть, ошеломленными и одновременно смирившимися со всем, будто герои фильмов.
— Знаешь, Жень, мы забыли бутылку абсента дома у Ван Гога.
— Это ничего, наверное?
— Винсент, может, и обрадуется потом. А мы можем сходить в магазин еще.
И мы пошли.