Автопортрет с отрезанным ухом

Дома я проспал совсем немного, меня разбудил Андрюша. Он сидел на окне и орал, как удивленный крокодил, которому защемили яйца. Может, даже как дракон, но у меня не было настроения фантазировать. Что-то он увидел в окне, что его поразило или испугало, потому что он смотрел на улицу. Давно пора было привыкнуть к городским джунглям, я каждый день относил его туда.

— Женя, что это у тебя такое? — крикнула мама из-за закрытой двери.

— Прикольная мелодия на телефон, мам.

Пришлось вставать.

— Ты лучше со мной сейчас так не шути, Андрюха, а то я перестану быть таким добрым и выкину тебя в окно.

Я живо представил, как он разбивается об асфальт, летя с пятого этажа, и мысленно отказался от своих слов. Но Андрюше я этого не сказал.

Когда я подошел к окну, чтобы снять его, увидел, что под домом в кустах на коленях ползает Зоя. Сумасшедшая соседка на пенсии устроила нам палисадник, и если бы она увидела Зою там, то непременно вызвала бы полицию. Зоя заглядывала под листья и что-то складывала в чугунный котел, стоявший рядом с ней. Вроде гусениц собирала. Увидела меня, поднялась и провела пальцем по шее, перережет мне горло, значит. Я ей средний палец показал, правда, уже отойдя от окна.

— Вот как ты дружишь со своей хозяйкой, Андрюш, — я держал его на руках и гладил, как кота.

У меня было дурное настроение, стоило быть помягче с Зоей, ведь мне осталось совсем немного времени. Я стал загибать пальцы: сегодня после Таниного театра я иду с Аркашей к его хваленому шизофренику; завтра я решаю, резать ухо ему, искать деньги, из которых у нас с Аркадием было на двоих чуть больше половины, или забирать мочку у кого-то из интерната; следующий день — смена; еще сутки — встреча с ведьмой. Четыре пальца, не так уж и много.

Мне бы впасть в панику, а я пошел завтракать. Мама нарезала какой-то якобы здоровый хлеб с всякими злаками и даже витаминами и выкладывала всякую нарезку и плавленые сыры. Недавно у нас около дома открылся магазин фермерских продуктов, так мама решила помешаться на здоровой еде. Но изменения в рационе проходили совершенно безболезненно для меня, потому что она делала это избирательно. Колбаса и острые соусы по-прежнему всегда были в холодильнике.

— Как жаль, что мне тоже не удастся попасть на Танин спектакль, она так готовилась. Но к нам приехали немцы, надо бежать. Сделай себе бутербродов. Как тебе зерновой хлеб?

Какие немцы, я не имел ни малейшего понятия. То ли выставку организовывали, то ли хотели послушать на родном языке о каких-то вещах нашей экспозиции, а то ли они вообще не были связаны с работой.

Я показал маме большой палец.

— Да, мне тоже понравился. Теперь больше пьем зеленого чая, я заварила в чайнике. Кстати, он китайский, посмотри, как распускается, но самое интересное в этой ситуации другое: он заварен в чайнике из Китая, который мне подарили на работе.

Ничего интересного в этом не было, чай весь был только китайский или индийский, про другие я не слышал. Нить разговора увела маму к китайским легендам, из которых я уловил только, что дракон может отложить яйцо, а детеныш вылупится только через тысячу лет. И его рождение будет сопровождаться бурями, землетрясениями и другими природными катастрофами. Я бы, может, был и не против, чтобы сейчас родился один такой малыш.

Потом мама чмокнула меня в щеку и ушла к своим немцам.

Дома стало очень пусто, от одиночества я допил и мамин чай из кружки. Думал развлечь себя рисованием, но сюжеты не лезли в голову. Тогда я решил написать Аркадию и предложить ему встретиться раньше.

«Безумно занят! Увидимся перед спектаклем, я тебя найду!».

Вариант с Аркадием отпал.

Тогда я подумал, может, Тане нужна помощь? У меня в голове имелась смутная ассоциация, что в театре должен быть тяжелый реквизит, который обязательно нужно таскать. Если так, то на выездном мероприятии совершенно точно должны быть тяжелые вещи. Я думал, я подхожу на роль человека, который может носить тяжелые вещи. Может быть, это вообще наиболее подходящая для меня роль.

Нет, Жень, из-за того что ты облажался в интернате, не стоит перечеркивать то, что ты можешь работать программистом и рисовать комиксы. Слишком много драмы.

Не облажался, а сделал больно девочкам, нужно называть вещи своими именами. А если так, то и себе самому.

Я зашел на страницу в Вконтакте к Тане и увидел, что она выложила фотографию. У нее была новая прическа, короткие волосы красного цвета, выбритый затылок. Обычно мне не нравились такие прически у девчонок, они сразу напоминали мне корейских педиков из мальчиковых групп, хотя, может быть, связь была и обратная. Но на Тане это смотрелось круто, потому что было очень неожиданно. Она, вся насквозь скучная филологическая дева, вдруг становится чуточку плохой девочкой. Может быть, у нее и татуировка где-то есть. На фотографии она была без очков, девчонки часто так снимаются, но вдруг она теперь носит линзы? Какие-нибудь цветные, как у ребенка индиго?

Я нафантазировал, но теперь я мог поверить во все что угодно: в существование ведьм посреди Москвы, в жизнь за закрытыми дверьми интерната, в филологинь с выбритым затылком. Я был готов ко всему на свете.

Я написал ей и спросил, нужна ли помощь. Она долго не отвечала, и я не удержался и отправил еще сообщение, в котором похвалил прическу.

Мужчине несложно, а женщине всегда приятно, такую фразу я как-то услышал от отца в хорошем настроении. Нужно было хвалить не прическу, это будто комплимент парикмахеру, а Таню с ее новым стилем.

«Спасибо. Я должна размяться и повторить роль перед выступлением, ничего не надо. Надеюсь увидеть тебя на спектакле».

Какая вежливость. Что ж, ничего не оставалось, кроме как убить свое время рисованием картинок для блога. Я спросил у Сережи, что нужно для следующей статьи, и хоть он-то меня не оставил. Вот такими неожиданными могут быть люди.

Тема статьи была какая-то абсолютно дичайшая. Значит, депутаты запретили гей-парад в селе Яблоневое, в котором проживает семь человек. Может быть, если бы название села не фигурировало, звучало бы не так абсурдно. Я вчитываться не стал, даже не понял, какого мнения придерживается Сережа, увидел только, что он опрашивал разных людей.

«Не будем спрашивать мнения мужиков, готовых трясти своими членами, стоя среди трупов врагов и немецких тачек, а также телочек, которые, пока вы читаете этот текст, настрочили тысячу твиттов о членомрази, обозвавшей их, как быдло, узнаем мнение у нормальных людей: задротов».

Это меня позабавило, я даже немного возгордился тем, что могу отнести себя к категории нормальных людей. В данном контексте это была элита. Я нарисовал бой яблок в скучных костюмах и развеселых. Никто не побеждал и не выглядел смешнее другого, потому что кто знает, какое мнение высказывает сам Сережа в статье.

Кое-как я дожил до времени выхода из дома, по пути к метро забивал голову новой музыкой, а в вагоне пожирал людей огромной акулой в моем телефоне.

Погода была солнечная, в парке крутилась орда людей. Много семей, детей с мороженым, женщин с пластырями на ногах, мужчин с хмурыми от жары лицами. Гуляли и компании моего возраста, фотографировались, катались на велосипедах, курили сигареты всех существующих ароматов. Я сам купил себе мороженое с огромной наценкой, так я себя пожалел.

— Купить тебе мороженое? — это было первое, что я услышал через несколько месяцев после развода родителей, когда наконец увиделся с отцом. Мама долго не разрешала нам встречаться, однако я не слишком расстраивался, только самую малость.

Сцена находилась в шаговой доступности от различных ларьков с жирной едой и низкоалкогольными напитками. Будет чем заняться, когда мне перестанет быть интересным спектакль.

Декорации уже были готовы, на сцене стояли кровать, шкаф и сундук, на заднем фоне было окно. Все старое, какое-то советское, хотя я знал, что они ставили пьесу ирландского драматурга. Мартин Макдонах, «Однорукий из Спокана». Вот я думал, такая советская мебель была адаптацией для нашего зрителя, или от любительского театра не стоило ожидать шибко великолепных деталей. Этот реквизит, кстати, я мог таскать.

Неожиданно я увидел у сцены Аркадия, болтающего с какими-то незнакомыми людьми, наверняка даже для него. Я был готов ко многому, но не к тому, что он придет вовремя.

У меня не было никакого желания общаться с незнакомцами, тем более такими. Значит, с ним болтали парень и две девушки. Одна высокая, в платье в цветочек, не приторно милом, но все равно раздражавшем меня, другая с волосами персикового цвета, в обычных джинсах и футболке. Раз уж выкрасила волосы в такой цвет, то будь добра выглядеть соответствующе. Парень был бородат, а больше ничего примечательного я в нем не заметил. Если снова быть честным с самим собой, ничего в них неприятного не было, адекватные молодые люди, скорее всего, даже задроты. Раздражали они меня жутко, это тоже честно. Впрочем, как и женщина с маленькой дочкой, которую привела на спектакль с таким названием, две пожилые дамы, видимо, решившие здесь просто посидеть, и девчонки, вонявшие бургерами. Пока это были все зрители, но у меня закрадывалось подозрение, что люди у ларьков с едой еще подтянутся к началу.

Когда Аркадий меня заметил, он сам прервал разговор со своими новыми друзьями и подошел ко мне. Энергия била ключом, он весь искрился, казалось, даже больше обычного. Может, дело было том, что сейчас у нас с ним было больше контрастов, а может, я верил, что он спасет меня не только от ведьмы.

Аркадий отвел меня в сторону.

— Выше нос, сегодня мы со всем разберемся. Пойдем к Павлу после спектакля, он будет дома.

Мне стало чуточку легче, но у меня было настроение во всем сомневаться.

— Слушай, а почему ты вообще решил, что этот Павел мне подходит? Я же видел полно шизофреников, и не очень-то мне хотелось резать им уши. Вот смотришь на некоторых — ничего им не надо, сидят себе в кровати, целый день, но иногда все равно у них что-то промелькнет, кто дом вспомнит, кто спросит, когда снова клубничный йогурт будет, и резать уже не хочется.

У меня вышло как-то скомкано, смущенно, даже хотелось какую-то шутку добавить, чтобы не казаться таким беззащитным. Но Аркадий похлопал меня по плечу будто с уважением.

— Ты превозносишь маленьких людей, искренних, чистых, беспомощных перед окружающим миром. Они западают тебе в сердце больше, чем взрослые и самостоятельные, не отрицай. Павлу около семидесяти, несмотря на откровенный бред, который он несет, он на пенсии по возрасту, а не по здоровью. Всю жизнь проработал археологом, мир поведал. А во-вторых, у него нет трех пальцев на руках и двух на ногах. Он их сам себе отрезал, хотя и не признается. В общем, он ни капельки не грустит по поводу их утери, говорит, с кем не бывает, а?

Пока мы стояли с Аркадием, он все время посматривал на сцену, боялся пропустить начало спектакля. Когда Аркадий договорил, на сцену вышел какой-то парень в цилиндре и объявил, что представление начинается. Мы вернулись, к этому времени от ларьков с едой подтянулись и другие люди, как я и предсказывал.

Павел, видимо, был несчастным человеком, еще до встречи с ним мне стало жутко жаль его. Но, может быть, если заранее знать, что отрезанная мочка уха его не расстроит, он станет лучшим вариантом. Я бы отдал ему все накопленные деньги, а если внуки его не навещают, то приходил бы к нему послушать его истории пару раз в неделю до самой его смерти.

Несмотря на мое критическое состояние, спектакль завлек меня сразу. Даже так, он стал для меня лучшим представлением из всех, что я видел. В детстве мама часто водила меня по театрам, но там я больше скучал и ждал антракта, в который мне покупали пирожное. В этот раз мне нравилась атмосфера, мрачный мужик в пальто, безумный портье, зрители на скамейках с пластмассовыми стаканами с пивом, но они все померкли в моих глазах, когда на сцене появилась Таня. Осветителя не было, но мой мозг взял на себя эту функцию и поместил ее в свет софитов. Я никогда не видел у нее такой легкой походки, мимики, пластики, никогда не слышал такого громкого голоса с нагловатыми интонациями. Она играла насквозь простую мошенницу, хабалку и истеричку, но невероятно настоящую, искреннюю, всю искрящуюся, волшебную от достоверности. Не то чтобы глупую, скорее наивную для своего занятия. Я никогда не видел, что у Тани хорошенькие плечики и талия, можно сказать, осиная. Мне казалось, она нашла какой-то артефакт, давший ей тонну страсти, которой у нее никогда не было. Было, вещи из ниоткуда не берутся, я просто не знал об этом. Куда она всю ее прятала? Неужели скромность и воспитание могут стать такими крепкими замками? Воспитывали бы Таню строгие пуритане, и то не смогли бы столько спрятать. Это я был слепым и жалким, надел повязку на глаза, сам придумал для Тани образ, дальше которого не смотрел.

Так она плакала, верещала, кокетничала, наглела, валялась на полу, бесновалась, сходила с ума, что я думал, мне самому придется прожить остаток жизни в интернате. Я бы ни за что не поверил, что в моей родной Тане есть столько пыла и столько радости для меня, если бы сам не увидел. Я открыл целый материк на неинтересной до этого момента карте.

В середине спектакля она будто бы посмотрела на меня блестящими глазами, и я понял, что ее надрыв мне знаком. На этом материке не было дивных животных и племен, говорящих на незнакомых языках, просто я не знал о его существовании. Танина энергия выражалась по-разному: в том, что она бросила игру на фортепиано после трех лет обучения и купила себе флейту, в том, как она неожиданно защитила мелкого парнишку от бабки, ругавшей его за рисунки в лифте, в том, как она отказала неплохому мальчику из школы в танце, потому что он кинулся камнем в голубя. Еще в ее коллекциях, любви к литературе, верных подружках и успехах в учебе. Это было труднообъяснимо, я и сам не понимал, но чувствовал теперь все на свете про нее.

Короче, я тут же понял, что люблю ее. Чувствовал себя от этого полным идиотом, все эти годы не любил, а вот теперь люблю. Ладно, не замечал, что Таня хранит в себе столько страсти, но разве я не знал, какая она хорошая? Добрая, воспитанная, умная, я уже лет пять назад должен был понять, что это хорошие качества, может, даже лучшие. Таня, в отличие от Оли, понравилась бы всем девочкам в интернате. Они бы полюбили ее больше меня, и она бы точно знала, как с ними поступать. Она же читала так много книжек, и, опять-таки, в отличие от Оли, не выпендривалась, не была глупой. Точно надо было любить. Вот что сотворила со мной рвота на моих кроссовках десять лет назад.

К тому же я понял — еще вчера у Тани была прическа, которая разрешила бы все мои проблемы с Маратом. И очки она тоже носила. Если бы я любил ее сразу, мне не пришлось бы думать об отрезанных ушах. Конечно, я бы не познакомился с Аркашей и девчонками, Беллини и другими женщинами. Но, может быть, судьба и так свела бы нас вместе.

В голову сразу полезли воспоминания о ней, которым я никогда не придавал значения. Вот мы заливаем гипс в резиновую форму, я это делаю быстро, а она долго возится. «Потому что девчонка», — думал тогда крошечный я. У нас у обоих выходят одинаковые бараны, Таня раскрашивает своего нормально, а я — в зеленый цвет, типа он ел много травы. Тане я, должно быть, казался тогда тупым. А вот я отобрал у нее пульт, чтобы она не переключила с черепашек ниндзя, и она сидит обиженная, почти плачет, но в итоге ведет себя как настоящий самурай и делает вид, что телевизор ей вообще неинтересен. А вот мне пришла валентинка, подписанная ее именем, какие-то девочки из ее класса подшутили, потому что узнали, что мы с ней много общались. Таня жутко злилась, но выглядела смущенной, десять раз объяснила мне, что это не от нее.

А вдруг она меня тоже любит? Для нее не могло быть таких же светящихся моментов со мной, как у меня сейчас с ней, но мало ли? Чего ей не полюбить меня? Всякого можно, Оля не отбила у меня эту веру.

Закончится пьеса — и я признаюсь ей во всем.

Вся суть сегодняшнего дня (а может, и всей моей жизни!) была в Тане, но и сама пьеса мне понравилась. Этот мрачный мужик в пальто потерял кисть руки. И он потратил всю свою жизнь, чтобы найти ее, и постоянно делал дурные поступки. Как и полагается, счастья от этого у него не прибавлялось. А творил бы добрые дела — даже если бы и не вернул руку, жил бы без ненависти к себе. Глупый мужик.

Пьеса закончилась, все аплодировали стоя. Вместо букетов — предложение налить пива всей труппе. Таня была вся мокрая, глаза горели, она то улыбалась, то становилась жутко серьезной. Наверное, ее раздирали эмоции, но это было хорошо для нее, более того, ей ужасно шло.

Аркаша сказал, что Таня выйдет ненадолго к нам, а потом вернется к своим товарищам по сцене праздновать премьеру, а мы с ним пойдем к Павлу. Я, конечно, представлял себе, что я объяснюсь ей в любви, она мгновенно полюбит меня или признается, что тоже давно испытывает ко мне нечто похожее, и мы с ней будем только вдвоем. Может быть, сразу всю жизнь. Пусть наш дуэт только иногда навещают наши мамы и Аркадий. Но жизнь есть жизнь, как бы тупо это ни звучало, все мечты не сбудутся. Я должен был благодарить судьбу, что Таня могла спасти меня от тяжелых мыслей, это много, правда хотелось еще большего.

Аркадий болтал о телесности и дегуманизированном мире у Мартина Макдонаха, о том, что этот драматург близок русскому зрителю. Я слушал его вполуха, но, окрыленный любовью, чувствовал себя куда более возвышенным, чем он.

Когда Таня, наконец, вышла к нам, Аркадий замолчал. Ее походка была такая же легкая и одновременно взвинченная, как на сцене. Она улыбалась, я засмотрелся на нее и упустил момент, когда снова заговорил Аркаша.

— Танечка, ты была потрясающей, при зрителях ты открылась даже больше, чем на репетициях.

Она кинула на меня быстрый взгляд и поцеловала Аркадия в губы. Он легонько, нежно придержал ее за талию, погладил по щеке. Они делали это не в первый раз.

Они делали это у меня за спиной!

Вот она Таня, настоящая, хорошая, моя, целует моего Аркадия. Я не разозлился, у меня перехватило дыхание и будто бы там внутри у меня ничего не осталось, чтобы испытывать чувства. Нет-нет, определенно мне стало больно, но я был в шоке, не мог ощущать что-то еще. Хотелось говорить пафосно и драматично, как мое сердце порвали, как душа обмелела, но в то же время, если бы меня у спросили что-то, я бы не смог ответить вслух. Я совсем недолго думал, что Таня станет моим спасителем, но чувствовал себя, будто прождал ее на берегу моря сорок лет, а она вернулась с другим.

Я был никчемным Женей, ничего не понимающим дураком и неудачником.

Конечно, на Аркадия купилась бы любая. А я наивно думал, будто он гей. Да чего там, он был хорошим человеком, как и Таня, почему бы ей не полюбить его.

— А тебе, Женя, как спектакль? — спросила она как ни в чем не бывало. Аркадий прошептал ей что-то хорошее на ухо, все еще придерживая за талию.

— Гм-м, — я только мычать мог, говорить будто бы и не умел никогда.

— Ни одного зрителя ты не оставила равнодушным.

Я полез искать сигареты, чтобы как-то спрятать свое молчание. Таня попросила дать ей тоже. На секунду мы соприкоснулись пальцами, и у меня сердце ушло в пятки. Такая сила прикосновения, будто бы она волшебница с энергетическим полем. Я поднял на нее взгляд, хотел посмотреть ей в глаза, а она не глядела в мою сторону.

— Я не думала, что такое бывает в реальной жизни, но, когда закончилась моя последняя сцена, я плакала от эмоций.

Я тоже почти плакал, когда понял, что ты больше не появишься на сцене. И если весь мир театр, то и на моей сцене тоже. Хотя, может, только Таня и будет стоять в центре, а мне в уголке лить слезы по ней.

— Станиславский бы тоже плакал.

Куда ему до меня.

— И мне правда помогли твои советы перед выходом на сцену. Вроде бы это я учила теорию театра, а знаешь все ты.

Разговор развернулся какой-то приватный, хотя будь Аркадий на моем месте, он непременно бы влился. Будь я на месте Аркадия.

Ко мне наконец-то вернулся дар речи.

— Спектакль — зашибись. Ты — зашибись. Мужик в шляпе тоже классный. Так, удачно вам повеселиться, а мне пора.

Я им отсалютовал двумя пальцами, как японка. Медлить я не стал, но, конечно, Аркадий не мог оставить меня в покое.

— Подожди-подожди, у нас общие дела. Немного побудем здесь и поедем, правда?

Я не стал останавливаться и отвечал ему прямо на ходу. Голос я не повышал, может, он даже не слышал меня.

— Нахер, Аркаш, твоего Павла, не хочу я резать шизофреников. За кого ты вообще меня принимаешь? Я уже все решил, спасибо за помощь, с вами было приятно сотрудничать.

Не тут-то было, все он слышал, шел уже за мной.

— Слушай, он правда подходит, тебе будет не так совестно. Но ты говоришь, что решил? Кого ты выбрал, расскажи.

Тебя, Брут коварный.

— А я у отца денег попрошу.

— Почему же сразу не сказал?

— Он написал мне во время спектакля, что согласен. Что, не веришь? Показать тебе сообщение? А я сейчас покажу.

Я с остервенением полез в телефон и на этот раз его обыграл.

— Давай обойдемся, я же верю тебе. Так я все равно дам тебе восемьдесят тысяч? Тебе придется поменьше брать у отца.

— Это моя жизнь, я разберусь с ней сам. Нет, было весело и классно ходить по твоим чокнутым друзьям, но не более, я не рассчитывал, что из этого что-то выйдет. А проблему, от решения которой зависит моя жизнь, я буду решать самостоятельно.

— Безусловно. Послушай, давай поговорим. Если это из-за...

Я остановился и развернулся к нему так резко, что голова пошла кругом.

— Нет, это ты послушай. Если я ничего не сделаю, то умру через три дня. Постарайся войти в мое положение, это меня, блин, нервирует. Так что иди поиграй в героя с кем-нибудь другим: с Таней, с наркоманами, суицидниками, с читателями, да с кем угодно. Хоть в Мстителях сыграй, короче. А когда я решу свою проблему, то пожалуйста, можем ходить с тобой к фрикам снова хоть по приколу.

Мне ужасно захотелось толкнуть его в тощую грудь. Я ничего не сделал, но Аркадий как-то почувствовал мое намерение и отступил на шаг назад. Лицо у него было грустным, как у котенка.

— Хорошо, я оставлю тебя, но попозже мы с тобой все равно поговорим, хорошо? Ты сейчас к отцу за деньгами?

— Да.

— Хорошо, напиши мне, если что-то пройдет неудачно, ладно?

Когда что-то шло не так, Аркадий тут же начинал вставлять свои вопросительные «хорошо» и «ладно». Утихомирил, блин, дикого зверя. То, что он все понял, сделало ситуацию только хуже и обиднее.

— Ладно.

Я всунул наушники и пошел к выходу из парка. На душе кошки скреблись, я вдруг подумал: а если я потерял теперь Таню и как друга? То есть я никогда не считал ее таковым, но это пока я сам был дураком, ничего не понимал про ее место в моей жизни. А теперь все потерял, хотя готов был хранить.

На эмоциях я вызвал такси и потратил на него сумму, которую по моим планам мог проесть и пропить на этой неделе. Мама так и не вернулась от своих немцев, мне ничего не оставалось делать, кроме как думать. Не зря я соврал Аркадию про отца, наверное, он и был единственным верным выходом в этой ситуации со сплошь неверными решениями. Я набрал его номер.

— Женя? — удивленно ответил он. Я звонил ему, только чтобы поздравить с днем рождения. Если общение похоже на игру в теннис, то подавал почти всегда он.

— Привет. Мы можем увидеться?

Молчание. Просчитывает все дела, которых у него всегда выше крыши.

— Могу. Завтра после одиннадцати утра. Что-то случилось?

Последняя струна сегодня лопнула. Я думал, мы увидимся этим вечером, я был готов ехать даже в Воскресенск, если они все еще живут там. Я глянул на часы: было десять вечера, действительно не раннее время для таких поездок.

— Ничего не случилось. Просто хотел увидеться. Скинь мне утром, где встретимся.

— Хорошо, — сказал он, и прежде чем он что-либо добавил, я сбросил звонок.

Как там Таня, интересно? А она с Аркадием вообще счастлива?

В ящике с маминой одеждой я нашел ее снотворные таблетки, которые она изредка пила, и, приняв парочку, лег спать.