15. Центурион
Я все драматизировал. Выразил свой накал эмоций в Горацио. Значит, он как-то гулял по своему Меловому периоду и наткнулся на древнего Мамонта, упавшего со скалы. Все произошло быстро, Мамонт оступился, не ожидал, что там обрыв. Ему не было слишком больно, но ясное дело — помирал, конец его прекрасной эпохи. Горацио мог бы сожрать его, но он был сыт, недавно съел целую стайку рапторов. Он присел на камешек рядом и начал рассказывать Мамонту, что никто не может наверняка сказать, что там происходит с его млекопитающей душой после смерти, кто знает, может быть, там все еще интереснее. Вот у тираннозавров все ясно и понятно, они хладнокровные, никогда не пили маминого молока, да и к тому же динозавры, они плохие, если на то пошло, пожирают слабых. Естественно, на том свете их ждет только темная река с ледяной водой, чтобы они не могли прогреть свою кровь, да большие рыбины, которые то там из реки вынырнут, то сям. А у млекопитающих-то все по-другому наверняка.
Какой-то экзистенциальный комикс получился, Аркаше бы понравился, а вот Никите нет. Я задумался про Марата, и с ужасом понял, что я не могу точно сказать, какое бы у него было мнение на этот счет. Какой же он мне друг, если я не знаю о нем таких простых вещей. Вот была бы история Горацио про песца, понравилась бы точно.
В следующую свою смену, первую из трех последних перед встречей с ведьмой, я узнал, что придал слишком много трагизма происходящему. Оля рассказала мне, что Волкова еще жива, более того, ее состояние стабилизировалось, ее уже перевели из реанимации в терапию. Так и сказала — состояние стабилизировалось, что я перевел как: ура, да здравствует мир, бабуля еще повоюет вместе с нами. Я сразу так расслабился, что решил оставить свои тяжелые мысли до следующей смены. Тогда-то точно надо принять решение. С какой-то новоприобретенной легкостью я позволил себе провести все свое свободное время с Беллини, она опять подровняла мне ногти и рассказала кучу увлекательных историй с заумными цитатами. Еще стихов почитала и поведала мне о том, как она заткнула за пояс главу интерната. Значит, собачонкой перед ней бегал, просил навести тут порядок.
А дома стало все совсем хорошо. Одна из трех моих гусениц, которых я щедро кормил листьями, окуклилась, а потом превратилась в желтокрылую бабочку. Имаго, значит. Я сразу распознал, что это лимонница! Мы с Таней таких ловили сачком в детстве. Она иногда их в баночку сажала и цветочками кормила, а мне это было неинтересно. Я бегал с сачком, ловил их, кричал на всю улицу: «Смотри, кого я поймал!», а потом отпускал и мчался за новой жертвой. Тут я подошел к делу серьезнее, начал искать про бабочку информацию в интернете. Оказалось, что название «лимонница» тоже имело право на существование. Но правильнее было называть ее крушинницей. Думал я назвать ее Лимоном, Грушей или Крышей, но потом решил, что у меня не настолько бедная фантазия, чтобы отталкиваться в ее именовании лишь от названия. Следующими моими вариантами были Разрушительница Кисок и Лесная Воительница, но их я тоже отмел. Назвал в итоге Земляникой. Пофотографировал для Инстаграма, запечатлел в истории. Потом я прочитал еще, что она долгожительница среди бабочек, и стало совсем хорошо.
У меня была еще вот какая дилемма: выпустить ее на улицу или в мамины цветы в своей комнате, чтобы она жила тут и опыляла. С одной стороны, к свободе всех тянет, а с другой, она выросла здесь, в неволе, может, там, за окном, ей будет плохо. Да и сожрет кто, оправдывал я себя, и поступил в итоге или правильно, или эгоистично.
Правда всегда приходилось делать выбор. Андрюша теперь сразу с моей помощью уходил на улицу, чтобы он тут дел с Земляникой не натворил.
Я думал, что все это какое-то предельное счастье для этого периода моей жизни, а потом стало еще лучше. Мне написала Оля.
«Привет. После моей смены пойдешь со мной в бар?».
Как я был рад. Красивая вредная Оля будет моей, я прикоснусь к ее хорошеньким плечикам и почувствую запах волос! Увижу ее в неформальной обстановке! Посмотрю на ее голые ноги, если она ходит после работы в юбке! Увижу ее менее ершистой, ведь алкоголь должен ее задобрить! А еще не опозорюсь перед Маратом, когда он вернется! Это был бы не просто неплохой вариант для того, чтобы подтвердить мою ложь про девушку, но еще и выпад в его сторону, ведь любой позавидует такой подружке!
Мой бурный восторг длился меньше минуты, потом я стушевался. Я ведь понимал, что совместный поход в бар ничего не означает. Скорее всего, она пойдет туда со мной как с другом, а не с мужчиной. Я мог бы сразу ей заявить свою роль, притащить ей цветов или еще какой-то подарок, но мне сдавалось, что так делают одни дураки, таких девчонок, как Оля, подобное только смешит. С ними лучше идти к любви через дружбу. Но на всякий случай я все равно спросил маму, не собирается ли она сегодня в гости с ночевкой к тете Алле. Я задал вопрос как бы невзначай, но она все равно покраснела, будто поняла, зачем я спрашиваю. Мама сказала, что может быть, так и не определилась, возмущаться ей или сделать вид, что она ничего не поняла.
Официально Оля заканчивала работать в три часа, но она говорила, что ни разу не ушла вовремя, слишком много дел для нее одной. Она не выпендривалась, я сам частенько видел ее в интернате и в пять, и в шесть вечера. У меня было два варианта: попросить ее написать мне, когда она поймет, что скоро освободится, или ждать ее после трех в торговом центре все это время. Несмотря на то, что второй вариант вроде бы ставил меня в более уязвимую позицию перед ней, я выбрал его. Ну, будто бы она не знала, что я сохну по ней, к чему эти игры в незаинтересованность.
Полдня я выбирал бар, который ей предложить. Со своей первой зарплаты я почти ничего не потратил, был сдержанным, только один раз бюджетно выпил с Аркашей и маме купил шкатулку с нарисованным от руки морем на крышке, видел, она на нее смотрела. Поэтому мне повезло, что я копил деньги на ухо, а то бы точно сразу все растратил и волновался бы, куда повести Олю. В какой-то супердорогой бар не хотелось, вдруг бы она еще сама захотела платить за себя. В дешевый, конечно, тоже не вариант. Пролистывая рекомендации, я наткнулся на бар под названием «Howard Loves Craft» и вспомнил, что Оля недавно читала «Хребты безумия». Я это ухватил случайно, когда она показывала мне фотку карты на телефоне, а там была незакрытая вкладка с книгой. Я все замечал, когда дело касалось ее. Это было идеально, как бы и немного смешно, и подчеркивает ее интеллектуальную значимость, а Оля такое любила. Плюс она довольно активно вела Инстаграм, наверняка ей захотелось бы сфотографировать вывеску с названием (еду она не выставляла). Когда в переписке мы только начали обсуждать, куда пойдем, она сначала решила за нас, что мы идем в «Тодасе», потому что там большие скидки студентам, но когда я предложил бар ее мечты, она тут же согласилась.
В торговом центре я сидел около часа, зато дочитал до половины «Колыбель для кошки» Воннегута, которого Аркаша так активно пропагандировал. Я специально выбрал книгу не о войне, думал, он окажется кем-то вроде Ремарка, который мне, в принципе, нравился, но вгонял в тоску, а мне было не до нее. А оказалось, все было светлее, лучше моих ожиданий. Аркаша написал, что я выбрал самый абсурдный его роман, но для меня это было только к лучшему.
Во внерабочее время у Оли были предельно короткие шорты, да еще и босоножки на каблуках. Поэтому ноги у нее казались длинными, как у девочки из аниме. При этом ее одежда не была пошлой, не обтягивала ее, блузка вообще была под горло. Между ее бедрами и джинсой было приличное расстояние, а под блузкой могла поместиться еще одна такая Оля. Глаза она скрывала за теми самыми черными очками, которые дали мне повод думать, что она — идеал.
Я пялился на нее, и Оля это заметила. Попялился еще, ее это не смущало, кажется, даже наоборот.
— Ты как-то рассказывала, что упала с лестницы, я все пытался рассмотреть, остался ли шрам.
Оля мне улыбнулась.
— Как в отделении сегодня?
— Оформила, наконец, у всех педикулез, если завтра у меня не появится новое бесполезное задание, то смогу заниматься только ежедневными делами.
— Какая ты циничная, нет, чтобы рассказать, как там девочки, а ты только про бумажки.
— А ты у нас святой, — она резко оборвала меня, когда я собирался пуститься в ничего не значащее словоблудие. Оля готова была рваться в бой со мной. Вот уж нет.
— Святая у нас ты.
Она сделалась очень саркастичной, склонила голову набок, приподняла брови и чуть подсобрала губки.
— Ладно-ладно, не принимай близко к сердцу, это всего лишь шутка. На самом деле святые: я, полковник Сандрес и Эрленд Лу. Это, кстати, мой любимый писатель. Можем поговорить о писателях.
— Тейлор Момсен, Мария-Антуанетта и Лора Палмер. Это бессмысленный набор слов, Женя.
— Тем не менее, он кое-что о тебе сказал. Так-так, ты феминистка или просто ненавидишь мужчин? Я, кстати, знаю разницу.
По пути к метро она развеселилась, разговорилась, все так складно шло. Но в вагоне Оля снова стала букой, достала планшет и собралась читать. Сказала, что нам прикольно болтается, но у нее традиция, что в метро она всегда читает, чтобы не деградировать. Я сказал ей, что это уже какая-то навязчивость и она может прокомментировать это, как психиатр, на что Оля открыла книгу.
На самом деле она меня даже разозлила. То есть я, конечно, тоже мог уткнуться в телефон, продолжить читать про своих бокононистов, или кормить голодную акулу в игре, но теперь я не смог бы сосредоточиться. Периодически я заглядывал ей через плечо или пытался обсудить пассажиров, но все бесполезно, Оля была беспощадна. Тогда я все-таки уткнулся в книжку на телефоне, но сделал это только для видимости.
Когда мы вышли на нашей станции, Оля снова была со мной, даже смягчилась и не сразу надела солнцезащитные очки. Мы шли по Тверской, по центру Москвы, который обычно непременно раздражал, а сейчас казался праздничным. То есть тут всегда был тот или иной праздник, иногда определенный, а иногда просто огоньки и цветы, но сегодня проводилось торжество для меня, красный день и в моем сердце. Я смотрел, кидают ли мужики взгляды на Олины ноги — казалось, что женщины делают это чаще — искал иностранцев, ряды которых заметно поредели после окончания чемпионата, заглядывал в арки домов, боясь пропустить бар. Оля рассказывала про свой институт, он ее жутко волновал. Как я понял, половина предметов у них была слишком сложна для выделенных часов, а половина преподавателей была слишком безумна, чтобы быть допущенной к людям. У Оли уже были две четверки, но она все еще могла претендовать на красный диплом. Она вскользь упомянула, что у нее есть младшая сестра — «ни за что Света не пойдет в медицину, лучше в стриптизерши» — и стала рассказывать про своих одногруппников. Когда Оля спросила, с кем я общаюсь, кроме мною обожаемого Аркадия, я чуть не умер от страха, думал, из-за стресса сейчас выложу ей всю правду про мою ложь Марату, и что она подходит мне по параметрам.
— У меня был лучший друг Марат. Сейчас он уехал на Камчатку изучать песцов, — выдавил я, стараясь быть как можно спокойнее. Но я сам чувствовал жуткое напряжение у себя в горле в этот момент. Может быть, и Оля его заметила. О Никите я даже не упомянул.
К моему огромному удивлению, она ничего не заподозрила.
Мы свернули в нужный переулок, зашли в нужное здание, и я случайно чуть не повел нас вниз, будто бы совершенно не понимая, что не только Оля любит стремиться куда-то вверх, но и сам бар находится на втором этаже.
— Ты в этом баре был? — это просто вопрос, не претензия, надо же.
— Я был во всех барах, словно законченный алкоголик.
— Правда?
— Я хочу допиться и попасть к тебе на прием с делирием.
— Значит, работать ты не собираешься.
И тут произошел удивительнейший случай в моей жизни — я увидел наяву работу своего подсознания. Еще на сайте я присмотрел себе пиво с названием «делирий», и вот прямо перед дверью в бар я говорю о нем! Чтобы сохранить чудесный эффект случая, я повел Олю к стойке.
— Кстати, о делирии. Я буду вот это, — я ткнул в него пальцем в меню. Оля оценила мой жест, усмехнулась. После долгого изучения меню она выбрала себе вишневое пиво.
Когда мне больше не нужно было выпендриваться, я огляделся по сторонам. Бар был оформлен в довольно светлых тонах для подобного заведения и никаких попыток закосить под английский паб, как в большинстве других баров, в которых я бывал, я не увидел. На стенах висели картинки с Ктулху и компанией, на столиках лежали настольные игры и книги, на полках были расставлены бутылки с прикольными этикетками, а на потолке протянулись трубы, лофт, значит. Вечер только приближался, поэтому людей почти не было, только две подружки рассматривали книжку с картинками из «Ведьмака» и парень болтал за стойкой с барменом. Он реально оперся щекой на кулак и разговаривал с барменом! Как в настоящих фильмах, делился тяжелой историей. Барменом, кстати, была девушка с пирсингом и приветливым довольным лицом. С ее стороны на стойке стоял стакан с темным пивом, из которого она периодически делала глоток.
За столиком под калифорнийский рок, несущийся из динамиков, мы посмеялись над моей бутылкой со всякими зверями, представили слона в белой горячке, потом снова обсудили Олину учебу. Иногда я пытался вывести ее на разговор про увлечения или семью, но не встречал отклика, поэтому свою линию я не гнул. Мне было важно, чтобы Оля не заскучала. Мне казалось, нас развезло с первого полулитра, для Оли виновницей стала жара, для меня — влюбленность, поэтому разговор шел активнее и ближе. Когда я отправился за двумя новыми стаканами, Оле — ананасовый сидр, а мне — любое светлое, я даже не думал, все ли хорошо идет, просто наслаждался моментом.
А когда вернулся, встретился с суровой действительностью.
— Нам нужно серьезно поговорить.
Ну вот, она даже не дала никакой надежды на совместное будущее, а уже такие заявления.
— Чего такое?
— Может, тебе стоит прекратить играть в дочки-матери?
Я уже примерно понимал, что Оля собирается сказать. Я облокотился на спинку своего стула, чтобы быть от нее подальше и меньше ей внимать.
— Я только в «Доту два» и играю, ни во что больше я не играю, — пробормотал я наглую ложь. До этого лета я только и делал, что играл в компьютерные игры и рисовал.
— Думаешь, ты им лучше делаешь? Даришь, блин, им крупицы тепла, которых они, бедные, лишены?
Оля говорила жестко и только самую малость истерично, а тут вообще замолчала, ждала ответа. Я все надеялся, что это риторический вопрос, но нет.
— Да всем хочется внимания, чего ты. И тем людям, и этим. То есть, и тем, что закрыты от мира, и вот этим тут, на Тверской.
Хотел сказать: в этом баре, но тут людей маловато, вышло бы не так эффектно.
— И что же ты тут, хотя бы в этом баре, никого не пытаешься осчастливить? Вон, смотри, какой одинокий парень сидит за стойкой, даже барменша от него отошла.
— А могу и его попробовать. Внимание — это подарки, такую мудрость мне передал отец, сам того не подозревая. Одну минутку.
Какой я взвинченный стал. Слишком много всего я испытывал то ли к Оле, то ли к интернату, я мог завестись с полуслова. Я открыл рюкзак и стал рыться в нем. На ключах болтался брелок с римским шлемом, чей-то сувенир из какой-то страны, и я стал его отцеплять. Злой и нервный Женя.
— Сейчас подарю мужику брелочек, чтобы ему не было так грустно.
Я свистнул, но мужик, видимо, не подумал, что это я ему. Когда я уже вылезал из-за стола, Оля меня остановила.
— Сядь. А то опять будешь с разбитым носом ходить.
— У тебя вообще неправильные представления обо всем. Мужики не такие агрессоры, что им лишь бы нос кому-то разбить.
Оля вручила мне мой стакан с пивом, и я сел на место. Шлем римского центуриона лежал между нами, как будто аллегория разразившейся войны. Но прежде чем она продолжила, я сказал:
— И вообще, я по умолчанию думаю, что у людей в этом баре, и вообще на Тверской, найдется тот, кто может подарить им брелок. Конечно, это справедливо не для всех, найдутся и одинокие совсем, но я же не навязчивый козел, чтобы подходить к каждому и спрашивать. А про девочек и так все понятно. Что в этом-то плохого?
— А то, что ты привязываешь их к себе? Что они только и ходят и спрашивают, когда ты к ним придешь, принесешь подарок?
А неужели ничего лучше, чем что-то без идеального исхода?
— А может, ты просто завидуешь мне?
— Завидую тебе?
Так она это обидно спросила, будто бы мне вообще невозможно позавидовать, какая-то низшая ступень. Но ей тоже стало обидно, я это понял, она пыталась донести свою мысль, а я ее так оборвал, перевел стрелки на нее.
— Пойду возьму сэндвичей. И шоколадный попкорн. Пробовала когда-нибудь шоколадный попкорн? Вот и я нет.
Оля выскочила курить, я не пошел за ней, оперся на барную стойку рядом с мужиком, который чуть было не получил сувенир. Он ничего не сказал, но, кажется, мы поняли друг друга и породнились.
Пока я там стоял, решил проверить телефон, там было навалом звонков от Аркаши и одно сообщение.
«Срочно! Я дозвонился до Павла-шизофреника, он дома! Едем сейчас же!».
У меня было небольшое искушение рвануть домой к таинственному сумасшедшему, все с Олей шло не так, но сдаваться я не собирался. Может, нам еще удастся помириться, и все у нас будет так же хорошо, как когда мы только пришли в бар. Я написал ему решительное «нет», добавил, что я на свидании, но Аркаша все равно продолжал настаивать. После череды моих отрицательных сообщений он угомонился.
«Тогда можно сходить послезавтра после спектакля».
«Чего?».
«Таня звала нас на свой спектакль».
Вот уж не надо сейчас недомолвок, я был не в том настроении.
«Какая Таня?».
«А, моя Таня. Ладно».
Еще и этот спектакль, про который я забыл. Мне казалось, что на любительские спектакли никто не ходит, но Таня столько игрушек дала мне для интерната за последнее время, надо было ее поддержать. При хорошем исходе я приду туда не только с Аркадием, а еще и с прелестной дамой под руку.
Когда Оля вернулась, она уже была менее нехорошей, решила стать мягче и даже не злилась, что я сам выбрал ей сэндвич, прекрасно зная, что у нее на каждый вопрос есть своя точка зрения. Но я старался подобрать сэндвич, максимально сопрягающийся с ней.
Мы помолчали, пожевали, попили пиво и понаблюдали за новым посетителем, прежде чем Оля заговорила.
— Я поняла, вести разговор, как со взрослым человеком, с тобой бесполезно, — в ее голосе не осталось былой злости.
— В смысле, бесполезно вести взрослые разговоры? Хочешь, поговорим о сексе?
Она внимательно посмотрела на меня, потом закатила глаза. Плохой знак, поэтому я поспешил добавить:
— Понял, понял, еще взрослее. Кредит в каком банке собираешься брать? А в «Эльдорадо» сейчас скидки на стиральные машины. Кстати, недавно у метро взял флаер одного вертобрологического центра, скидка десять процентов, хочешь, поделюсь?
— Пива мне еще возьми.
Конфликт был исчерпан, она снова смеялась, рассказывала про свою любимую учебу и даже поведала парочку историй из детства. Мне хотелось знать про нее все, я говорил ей, что вот бы можно было вытянуть одну ее мысль за одной и все их пересмотреть, как в Гарри Поттере, а потом вернуть на место, чтобы ничего не изменилось в ней. Еще рассказывал ей, что если бы у меня была машина, то мы бы поехали куда-нибудь в горы, например, где-то в Америке, остановились бы там и смотрели на закат. А потом бы я ее фотографировал, и кадры бы вышли такими крутыми, что ей бы не понадобились фильтры, чтобы выложить их в социальные сети. А еще потом бы мы кинули камень прямо с горы, такой символ, что сбрасываем все проблемы с плеч, и его полет тоже бы засняли на видео. А на гору еще можно было бы залезть, как скалолазы. И может быть, я бы упал и почти умер, и Оле пришлось бы применить свои навыки медсестры. А потом, когда мы бы вернулись в Москву, мне бы пригодился мой купон в вертебрологию. Я всеми силами пытался показать, что я романтик.
Оля расслабилась, была легче, чем когда-либо, хихикала, пододвинула стул с соседнего столика и уложила на него свои прекрасные ноги. Еще, пока я уходил в туалет, она насыпала мне соли в пиво, и вот таких шалостей от нее я совсем не ожидал. Ледяная стена суровости почти полностью обрушилась, так это было приятно.
Когда мы ходили курить, то были совсем безалаберные, оставляли телефоны и кошельки прямо в сумках, но в баре собрались только добрые люди, никто на них не покушался. Со своим мобильным Оля обошлась совсем плохо, уронила его с лестницы, он разлетелся на составные части, но не разбился. У нее это вызвало больше веселья, чем испуга.
В следующий раз, когда мы выходили на улицу, Оля чуть не уронила с лестницы саму себя, я ее поймал и почти поцеловал. Мы соприкоснулись губами, я чувствовал запах вишневого пива и едва заметный запах пудры, еще чувствовался вкус вечера, холодного для лета, и пыльной дороги, Москвы. Но Оля была какая-то странная, сначала я подумал, что я зря это сделал, потому что вместо поцелуя она потерлась о мою щеку, а потом вообще отвела руками мое лицо от себя. Но она была уже, видимо, совсем пьяная, не понимала, что хочет, а что ее просто смешит, задрала ногу и буквально вложила мне ее в ладонь. Я свободно трогал ее коленку, казалось, под ней двигаются ее хорошенькие косточки, хотя все было наоборот, это я шевелил рукой. Потом я водил пальцами и по ее бедру, мы стояли прямо в дверях бара, а люди на Тверской ходили совсем близко. Почти все ее бедро было голым, а когда мои руки подобрались к его одетой части, линии шорт, Оля опустила ногу, легонько оттолкнула меня и засмеялась. Она казалась мне дурной, а не злой, чудила и сама себя тем развлекала.
Мы курили сигареты, она брала их из моей пачки, потому что не хотела свои тонкие. Уже стемнело, при свете фонарей, на пьяную голову, Оля казалась мне еще в десять раз красивее, я думал, у меня любовь к ней стала еще сильнее. Она следила за рыжим огоньком моей сигареты, а я за ней. Все вглядывался в нее, думал, что означал наш недопоцелуй, как бы не обидеть ее и самому не облажаться.
Как только Оля затушила сигарету, я думал снова притянуть ее к себе, но она вдруг коротко, звучно поцеловала меня в губы и убежала наверх, в бар, так резво, как не должны были позволить ее босоножки и отравленный мозжечок.
Догнать я ее не пытался, завернул в туалет, а когда вернулся, увидел, что Оля зажала шлем центуриона и вытирает им слезы. Я ничего не понял, но она плакала.
— Эй, чего ты, чего ты? — спрашивал я, когда подсел к ней. Оля всхлипнула вместо ответа, я гладил ей по спине, совсем по-дружески, предлагал пиво или отвести домой. Она то кивала мне, то качала головой, но с места не вставала, только периодически глотала пиво.
Когда самый мощный поток слез утих, Оля заговорила:
— А у меня ведь есть свое кладбище уже, ты же знаешь, что у каждого врача есть, нельзя не совершать ошибки, просто у врачей они куда фатальнее.
Где-то я это уже слышал, причем неоднократно. Может, в фильме каком-то про медицину, а может, и во всех фильмах, где фигурировали врачи.
— Конечно, знаю, труп — это пострашнее, чем баг во флэш-играх, которые я буду рисовать потом.
Она активно закивала, я знал, какие примеры приводят в этих ситуациях. Может, стоило быть психотерапевтом.
Но только после того, как сам пройдешь курс психотерапии, Женя.
Все на свете знал.
Потом подумал, что Оля расскажет мне сейчас что-то про настоящую смерть, и забрал свои мысленные слова обратно.
— Когда я только пришла на работу, думаешь, я сразу была такая бесчувственная, как ты про меня думаешь? Думаешь, никого не жалела? Только у тебя у одного мягкое сердце?
Такого я не ожидал, сразу весь растерялся.
— Ничего я такого не думаю о тебе, ты мне вообще не слишком интересна, — пробормотал я.
— Конфеты всем таскала, кому можно, Воеводину учила читать даже. Была среди них Абдулина, она только поступила в интернат, молодая девушка, откуда-то из Сибири приехала. Полная девушка была с мягкой кожей, похожа на панду. Мамы у нее не было, она вроде бы ее оставила и свалила из города, поэтому Абдулина всю жизнь воспитывалась тетями. Они ее перевезли вместе с собой в Москву, потом Абдулина, когда стала взрослой, съехала от них к парню. Там у нее шизофрения дебютнула, плюс она еще головой не раз ударялась, по больницам ее гоняли, в итоге оформили в интернат. Тети с ней уже не слишком общались. Короче, было понятно, что они ее не заберут, но у меня еще была надежда, что если они приедут ее навестить, то могут и сжалиться. Или хотя бы все объяснить ей и изредка навещать, может, на праздники домой забирать.
Оля уже допила свой стакан и взялась за мое пиво. Я с ужасом ждал, когда оно закончится, потому что мне думалось, она снова заплачет, когда ей не на что будет отвлекаться. Она и сейчас через слово всхлипывала.
— А она еще такая смешная и наивная была. Не понимала значения многих привычных метафор, и, главное, спрашивала все время, а что значит то, а это, хотя и не складывалось ощущения, что она в остальном совсем глупая. Еще про все правила интерната постоянно спрашивала, ругалась на них. А спала, представляешь, голая. Если честно, она мне не слишком нравилась, но мне было жалко, что тети к ней не приходят.
Оля подняла голову и смотрела теперь мне прямо в глаза, как-то отчаянно, даже не моргала.
— Она вспомнила телефон одной из своих теть и попросила меня дать мобильный позвонить. Я дала, она поговорила, но я была так занята, что даже не спросила ее ни о чем. Уже потом я узнала от больных, что тетя ей сказала, что они не заберут ее отсюда. Вечером я пошла домой, на этаже осталась только санитарка. Абдулина открыла форточку в пустой палате, скинула сначала обувь, а потом выпрыгнула следом. Этаж был четвертый, к приезду скорой помощи она еще была жива, но они даже не успели положить ее на носилки. А она ведь даже не хотела убить себя, просто глупая была, думала так сбежать.
Эта история пробрала меня до костей, я постоянно по вечерам давал девочкам свой мобильный, у некоторых оставались родственники снаружи, с которыми им хотелось связаться. Я сам понимал, что для начала нужно получить разрешение у врача, поэтому делал это только после того, как старший персонал расходился по домам. Но у меня вот все дозванивались до своих близких, говорили с ними и уходили спокойными, а у Оли девочка погибла.
Я стал по-всякому утешать Олю, гладил ее, говорил, что она все равно молодец, скидывал ответственность на других, на теть, на санитарку, на врача, хотя и понимал, что мои утешения не помогут ей снять вину с самой себя. Оказывается, она стыдилась даже того, что у нее была полная семья, образование, квартира, а у кого-то ничего этого нет, да еще и разум неправильный.
Когда Оля успокоилась у меня на плече, она попросила вызвать для нее такси. Я, конечно, сразу подорвался исполнить любую ее просьбу, но она меня утешила, что поедет скоро, но не прямо сейчас. Через пару сигареток, может. Мы стали спускаться вниз, и Оля снова совершенно запутала меня.
Наверху лестницы она сказала:
— Спасибо, что послушал, мне нужно было с кем-то поговорить.
А внизу лестницы она спросила другое:
— Ты считаешь, что я слабая и трусливая?
— Упаси боже, я считаю, что ты железная леди со стальными яйцами, Ричард Львиное Сердце, Дейнерис Бурерожденная...
— Женя, я серьезно. Это ведь слабость, что я перестала уделять больным внимание, кроме того, что требуется по протоколу? Пожалела себя?
На этот раз она говорила звонко, истерично, но уже без слез в голосе. Мне хотелось ее пожалеть, но она вся будто снова ощетинилась, поэтому у меня вышло только погладить ее по руке.
— Да что ты, Оля, я не шутил про Львиное Сердце, ты правда кажешься мне волевой, смелой. Ты с виду будто бы не боишься, у тебя на все есть решение. И, может, ты права, лучше никого не привязывать к себе. И ты же все равно не злая, ты им как бы не мама, а старшая сестра, немного строгая и занятая, это ведь тоже хорошо.
Она закивала, чуть улыбнулась мне. Потом мы стояли, обнимались, ее макушка была прямо под моим носом, ничего пошлого. Я вызвал ей такси, и пока мы ждали его, я вдруг почувствовал нечто странное, будто мы стояли совсем близко друг к другу, вели личные разговоры, смеялись полвечера, и все-таки мы далеко друг на друга. Прямо на разных континентах стоим, я машу ей с берега рукой, а она только знает об этом с другой стороны Тихого океана, но не видит меня. Мы не были не разных планетах, но все же расстояние между нами было немалое.
Я почувствовал все это за пару секунд до того, как Оля вывернулась из моих объятий и заговорила.
— Слушай, Женя, ты же понимаешь, что мы не будем вместе?
Мне не хотелось такого понимать, даже если я понимал. Я растерялся и даже не ответил ей.
— То есть если бы я так не нажралась и не расклеилась, я бы могла с тобой даже переспать, — эту фразу она сказала с вызовом, вон, смотри какая я, — но отношений у нас не получится.
— А чего так? — так мне было обидно, что только это я и осилил сказать.
— По Берну есть несколько позиций эго, роли, которой мы следуем. Взрослый, родитель и ребенок. Конечно, роли меняются в зависимости от ситуации и обстановки, но все равно есть превалирующая. И чтобы люди могли существовать вместе, им нужно подходить друг к другу по позициям.
Мой шок начинал проходить, я будто бы даже трезвел быстро, как скачет температура в градусниках в мультфильмах. Она собиралась разбить мое сердце, какие к черту позиции?
Такси приехало, мимо прошел бомж, бармен наверху закрывала двери. Свет от фонаря бил в глаза, в нашем углу все было электрическое, но блеклое, Олины волосы доросли почти до плеч. Она расхаживала из стороны в сторону с сигареткой, тоже переживала. Я подмечал все, чтобы оставаться спокойным, это получалось не слишком хорошо.
— Ты явно занимаешь позицию ребенка, Женя. Тебе нужен родитель. А я тоже ребенок, и мне нужен родитель в отношениях. У нас ничего не выйдет, я не хочу менять свою роль.
Мужик написал свою книгу полвека назад, и она вдруг стала так популярна сейчас, наверное, специально, чтобы Оля мне это сказала. Спасибо, блин, Берн, что из-за тебя я лишен любви.
И как Оля только могла додуматься так меня послать? Может быть, такой способ ей казался, наоборот, мягким, свалить все на Берна. И никакая ее подростковая одежда не делала ее ребенком, сейчас инфантилизм в моде, но Оля не была такой.
— Понимаешь, я не хочу тебя обидеть, просто такой ты, такая я.
— Знаешь, то, что ты собралась послать меня таким образом, это говорит о тебе, что никакой ты не ребенок, ты — дура!
Она уставилась на меня, я подошел к таксисту и сунул ему деньги, как настоящий разозленный мужик. Сам я вывернул на Тверскую, чтобы успеть в метро.
— Жень! — крикнула она мне вслед. Думал, сейчас отвечу за дуру, но она больше ничего не сказала.
Значит, вырвала мое сердце и растоптала, мне и самому хотелось его пнуть. Оля была дурная, красивая, крутая, но слишком вредная даже для такого образа. А мы с ней могли бы еще гулять вместе, даже ничего не делать особенного, просто ходить по Москве и смеяться до утра. Ей тоже было бы хорошо. Но нет, надо все испортить. Пока я шел к метро, снова увидел ее желтое, будто американское, такси, пронесшееся мимо. Сидит там внутри, наверняка уже в телефон залезла.
Я злился, но мне было и ужасно грустно. Мне не хотелось это признавать, но Оля здорово меня обидела. По пути к метро я все играл в телефон, но постоянно проигрывал.
А когда я приехал домой, то обнаружил, что и мамы дома нет. Ушла, значит, к тете Алле.
Я написал Аркадию, что с Олей все, но даже не стал смотреть ответ, швырнул телефон на кровать и крутился на компьютерном стуле до тошноты.
Когда я лег спать, алкоголь в моей крови убаюкал меня быстро, несмотря на мою ярость.