Автопортрет с отрезанным ухом

Далеко не всегда мои попытки быть волонтером заканчивались успешно. Иногда я начинал мнить себя большим героем, чем мог быть. Познакомился я еще с одной девочкой, которой уделял много внимания. Ее звали Кира Воеводина. Черноволосая, черноглазая, тощая, но вовсе не хрупкая. Веселая была, ходила в арт-студию, где любила танцевать и петь. Второе особенно. Когда возвращалась к нам в отделение, часами ходила с плеером и слушала музыку. Как-то она подошла ко мне и попросила скачать ей музыку. Я согласился, взял ее плеер домой и скинул туда песни, которые она перечислила. Было ужасно стыдно перед своим компьютером, когда я искал музыку Егора Крида и Бритни Спирс, но о вкусах не спорят. Кира радовалась ужасно. В следующую мою смену она попросила распечатать ей фотографии Егора Крида. У нее был специальный альбом, куда она их вставляла. Обожала его, страшная сила, когда не слушала его песни, смотрела на фотографии. Мне он казался мужичком так себе, но откуда мне знать. Я как-то переволновался из-за него, даже Тане писал, спрашивал, как он ей, а она говорит — не знаю, кто это такой. Это понятно, ее любимыми музыкантами были Клод Дебюсси и Эдит Пиаф.

Как-то Кира показывала фотографии Егора Крида другим девочкам, и одна из них, Малафеева, конфликтная такая женщина, любящая пошлые разговоры, сказала, что ей бессмысленно на него смотреть, если он ей не муж. Зачем, ведь ей никогда не стать его женой. Кира расстроилась, ушла плакать к себе в комнату, не выпуская фотографии Егора Крида из рук. Я не знал, как ее утешить, все печатал ей новые снимки. Она сама выбирала, я искал их в интернете на телефоне, а она радостно тыкала в те, где он казался ей особенно красивым.

Потом у меня появилась великолепная идея. Я нашел официальную страницу Егора Крида в Вконтакте и написал жалостливое сообщение, чтобы он прислал автограф девочке из интерната, которая так его любит. Он ожидаемо не отвечал. Я все ждал, думал, что официальную страницу просматривают его менеджеры, или кто-то в этом роде, но нет. Я написал еще раз, немного в другой источник, но опять тишина.

Разозлился я на Егора Крида жутко, думал, ну что ему жалко, что ли, поставить свою подпись и написать пару добрых слов на своей фотографии? Но он, конечно, очень занятой человек, всех добрых дел не переделаешь.

Несмотря на то, что Кире я не рассказывал о своей выходке, я чувствовал себя виноватым перед ней, даже купил ей зарядку и наушники для плеера, как только она попросила.

У Киры, кстати, был свой стиль. Я все носил девочкам шмотки, и она брала одежду только темных цветов, в основном, спортивную. Вон Земляника моя любила всякую, потому что она увлекалась модой, а Кира четко знала, чего хотела от жизни. По понедельникам в интернате работал парикмахер, и она пошла к нему с фотографией Егора Крида, попросила сделать ей прическу, как у него. Вышло очень даже неплохо.

Моя битва за автограф была проиграна, и я, к своему стыду, немного избегал Киры. Поэтому однажды я пропустил, как разгорелся конфликт. Я тогда сидел с Кузнецовой, той женщиной, которая думала, будто бы убила холодильником орду таджиков. Она задавала мне ужасные вопросы.

— А ты не слышал, мне ноги собираются отрезать?

— Что?! Нет, конечно.

— А то я слышала, будто кто-то из медперсонала говорил, что мне надо ноги резать, потому что тогда люди погибли из-за меня. Да я же не знала, что они будут пить что не попадя из него.

— Нет, нет, что вы.

— Сколько тогда человек умерло, пятьсот?

— Понятия не имею, но мне кажется, что все остались жить.

Она доверяла мне, все время смотрела в глаза, пока спрашивала про своих таджиков.

Но поговорить конструктивно у нас не вышло, раздался крик. Пока я бежал к месту происшествия, я понял по голосам, что ругаются Кира и Носова. Носова вроде бы и хорошая девочка, любила комплименты мне говорить, но для меня в ней было что-то отталкивающее. Бывает такое, человек ничего не сделал, а душа к нему не лежит. Кира колотила Носову, та смеялась, рядом валялся стул. Я шикнул на них, растащил и развел по разным комнатам. Вроде все целы остались, но на всякий случай я позвал Александру Тарасовну, так как до Оли дозвониться не мог.

— Дурдом, — сказала она и покачала головой. Мне, конечно, и самому немного влетело, что я не уследил. Моя ошибка, я был дурным, но, с другой стороны, девчонки постоянно ссорились, некоторые могли вспыхнуть как спичка.

Потом я, как настоящий детектив, стал опрашивать свидетелей, что же произошло. Мне рассказали, что Носова обзывала Киру малявкой, а другие девочки стали смеяться над этим. Это могла бы быть полноценная травля, но Кира в ответ крикнула, что та жирная, и кинула грушей прямо ей в лицо. Носова тут же схватила стул и бросила его в Киру. Хорошо, что не попала, мне хотелось верить, что даже не старалась, но этого нам никогда не узнать.

Сначала я пошел в палату к Кире. Она сидела на кровати и раскачивалась вперед-назад. Девушка она была решительная, поэтому выпад вперед был куда мощнее, будто гвоздь забивала головой. У каждой девочки в палате была собственная кровать и тумбочка, то тут, то там встречались фотографии Егора Крида.

Мне удалось ее успокоить, я все пытался объяснить, что малявка — это скорее милое прозвище, чем плохое. Потом мы с ней посмотрели на фотографии, и я отправился ко второй виновнице.

Вокруг Носовой уже собралось несколько девочек, и она что-то активно им говорила. Когда мы остались одни, она рассказала мне о своих переживаниях. Оказалось, она сильно волновалась, что была плохой. Носова все время, что я работал здесь, больше месяца, рассказывала мне о том, что осенью на несколько дней ее заберут домой, грезила этим, переспрашивала, отпустят ли. А тут она кинулась в кого-то стулом и боялась, что мама будет ее ругать. Настоящая мама. Здесь были и такие девочки, которые начало своей жизни провели дома с родителями, только потом оказались тут. А мамы и папы иногда их навещали, брали домой в день рожденья или просто так, когда соскучились или совесть заела.

Ее я успокаивал дольше. Пришлось даже дать ей свой мобильный, чтобы она позвонила сестре. Видимо, сестра была хохотушкой, потому что я постоянно слышал хихиканье, доносившееся из динамика. Носова и сама развеселилась от этого заразительного смеха.

На этом конфликт был решен.

Я снова сидел не слишком веселый, когда ко мне подошла Богачева. Глаза потупила, чего-то стеснялась или стыдилась.

— А вы можете принести мне Библию или шнурок для крестика?

Религия — хорошая штука в таких заведениях. А вот в моем доме была нехорошей, мама питала легкое отвращение к ней, хотя прекрасно могла пересказать все библейские истории и древнегреческие мифы. В общем, Библии у меня не было, а вот шнурок я мог купить.

Вид у Богачевой был неопрятным, все, началось, значит.

Она будто не хотела возвращаться в свою палату, походила-походила вокруг меня, а потом села рядом. Хотела что-то рассказать.

— У меня просто крест есть, а шнурка нет. А я переживаю за отца.

Я испугался, что вдруг ее отец умирает там, дома, не может ее забрать, чтобы попрощаться, и ей остается только молиться. Но это было не так.

— Он лежит двумя этажами ниже, а Нузгари Имедович хочет его убить. Стрелял по железной двери, оставил там дыры.

— Но двумя этажами ниже тоже женское отделение! Мужчины, они в другом корпусе.

— Нет-нет, там он лежит, — Богачева не то чтобы мне не поверила, скорее посчитала, что я ошибся. Мне как-то неловко стало, рука сразу потянулась к затылку, надо было задумчиво почесаться. Кошки начинают умываться, если растеряны, а я вот чесаться начинал.

— А кто этот Нузгари, или кто там?

— Грузинский военный.

— А почему он хочет убить вашего отца?

— Я не знаю.

Может, я на месте отца уберег бы свою дочь от таких знаний, даже если бы существовал только у нее в голове.

— А вы его лично знаете?

— Да, Нузгари Имедович живет на седьмом этаже, это над нашей квартирой.

— И вы как-то семьей с ним поссорились?

— Нет-нет. Нузгари Имедович, он бог, наверное.

Затылок зачесался еще сильнее, я чувствовал себя каким-то дураком.

— Это почему?

— Я лежала в кровати, а он послал мне с неба зеленое яблочко, ветку винограда и бутылку кока-колы.

Вот это круто. Я бы тоже тогда хотел, чтобы такой грузинский бог жил надо мной.

— А вы это просили у него, что ли? Или он почувствовал, что вам это надо?

— Не знаю. Но однажды почувствовал. Я лежала в кровати, мне было холодно, а он послал мне с неба одеяло.

Я даже думал восхититься им, но последовало, к сожалению, логичное завершение истории.

— А потом тетя пришла, говорила, что я дверь не открываю, ей пришлось вызывать милицию, вскрывать замок. А они потом меня уже и на скорой забрали.

Видимо, было что-то еще, о чем мне Богачева не рассказывала, а может, и просто забыла. И чего она дверь в квартиру не открывала? И сколько она лежала там, на кровати? Может быть, и долго, что бог даже такой подумал, надо ей зеленое яблочко послать, а то сгинет.

— Какого я себе мужика отхватила, а?

Богачева сразу хитрая стала, лукавая, была у нее какая-то женская тайна в этот момент. Значит, ее взаимоотношения с Нузгари Имедовичем были еще сложнее. После этой загадочной фразы Богачева ушла.

Но в течение дня она еще неоднократно подходила ко мне спросить, принесу ли я ей шнурок для креста, говорила, что он в любой церковной лавке стоит пять рублей. Я не знал ни одного такого заведения, но предполагал, что они есть как раз при церквях. У меня была сложная дилемма: ехать специально за шнурком куда-то или взять у себя дома? Вон Никита мне как-то прислал из своего Амстердама кулон с сердоликом, который мне, как Деве по зодиаку, должен был принести счастливую любовь. Мне, конечно, такой артефакт не помешал бы, но я не стал носить его, я все-таки не в Амстердаме жил. Камешек бы я оставил себе, а вот шнурок с него мог снять и сказать, что он из церковной лавки. Конечно, это был бы жуткий обман, но ведь волшебной вещь делает вера в нее. В итоге я решил не засорять этим свои мысли и спросить совета у мамы.

Сразу после обеда мне позвонила Оля и рявкнула в трубку:

— Срочно спускайся на старческий этаж, будешь помогать, когда скорая приедет!

Больше она ничего мне не пояснила, бросила трубку. Она казалась еще более занятой, чем обычно. Да я и сам понимал, дело серьезное, этаж со старушками, да еще и скорая помощь. Как бы не умер кто.

Почти за полтора месяца работы я уяснил себе от Оли вот какую вещь — интернат — это мне не больница. Здесь люди живут и потихоньку лечатся, а если им нужна интенсивная терапия, то они становятся клиентами настоящих больниц. То есть кроме психиатров, у нас тут были и терапевты, и неврологи, и гинекологи, и другие отличные ребята, но они лечили либо что-то легкое типа простуды, либо что-то долгоживущее, например, гипертоническую болезнь. Более того, даже психиатры не все здесь лечили, если у кого-то крыша текла совсем, таких отправляли в больницу. То есть мне это было сложно уяснить, а они вот понимали, что значит совсем. Из своих примеров вот какой вывод я мог сделать: женщина, которая порывалась выпрыгнуть из окна, — это совсем, а вот Кузнецова, мнимая убийца таджиков, еще держалась.

На старческом этаже я ни разу не работал целую смену. Там каждой второй бабуле приходилось помогать одеваться и почти всем — мыться, и мне казалось, что Александра Тарасовна жалела меня и не отправляла туда. Я был немножко рад, потому что как-то так вышло, что за свою жизнь я имел очень скромный опыт общения со старыми людьми. Мамина мама умерла, когда мне было года два, а отец у нее оставил семью, и она с ним не общалась. Может, еще жив был, я не знал. Папиных родителей я помнил, мы к ним ездили несколько раз, но после развода они не слишком часто пытались заманить меня к себе. В общем, после десяти лет я был у них только дважды. У меня имелось подозрение, что они терпеть не могли мою маму, поэтому и я к ним относился прохладно.

О чем я только не думал, пока спускался на старческий этаж. Короче, я немного испугался того, что тут меня ждет. Здесь всегда немного попахивало, первые несколько минут на этаже приходилось контролировать себя, чтобы не морщиться. Обычно тут шумел только телик, бабули были очень мирными. И какими-то незаметными, как ни пройдешь, все по палатам лежат, лишь изредка кто-то тихонько ходит по коридору.

Сейчас размеренная жизнь этажа дала сбой. В одной из палат скопилось полчище медработников, а все они всегда ходили быстро и создавали суету. Здесь был и завотделения, и наш психиатр, и терапевт, а еще Оля, сестра-хозяйка, другая санитарка. Все они бегали туда-сюда с капельницами, пеленками, бумажками вокруг одной бабули, которую я за общей суматохой даже толком не смог рассмотреть.

Когда меня заметила Оля, она сразу меня подозвала и сказала держать капельницу. Так я оказался у самого изголовья кровати бабули с вытянутой вверх рукой, будто бы отдавал ей честь. Она была вся морщинистая, но еще в теле, поэтому казалось, что жизни в ней много, не то что в некоторых сухоньких старушках, будто ставших уже призраками. Ее волосы даже не были серебристо-белыми, так, серая мышиная шерстка. Сейчас казалось, будто они даже немного отливают синевой, может быть, из-за цвета кожи на лице. Бабуля часто и тяжело дышала, взгляд у нее был в себя, она вся сосредоточилась на том, как бы не забывать напрягать грудные мышцы для дыхания. Потом на ее лицо надели кислородную маску, и она стала киберпанковой бабулей.

Приехала скорая, там ребята были совсем суровые, смотрели на всех с пренебрежением. Они тоже стали суетиться вокруг постели, а бабуля во всем этом не участвовала, дышала. Когда Оле не надо было никуда бежать, и она на секунду остановилась около меня, будто в растерянности, ей совсем несвойственной, я тихо шепнул ей на ушко:

— Оля, она что, умрет?

— У нее троэмболия. Скорее всего.

Фельдшер скорой тоже что-то вколол бабуле, и снова я остался с ней наедине. Как она была сосредоточена, как тяжело ей было дышать. Капельки из пластиковой упаковки с лекарством в моей руке выпадали часто, но размеренно. Они создавали киношную атмосферу, от их вида казалось, что ее дыхание совсем нервное. Мне пришла в голову ужасная мысль: если бабуля все равно умрет, может, мне стоит отрезать ей ухо? Я не знал ее истории, даже фамилию не слышал, но раз она была здесь, значит, она была безумна. Здесь мне не удалось бы сделать это незаметно, но если бы я узнал, в какую больницу ее повезут, был бы шанс. У меня аж у самого перехватило дыхание от этой мысли.

Вдруг сама врач вырвала у меня из рук капельницу и подогнала ближе к кровати. Значит, пора перекладывать.

Подкатили носилки, я и два мужика со скорой помощи подняли бабулю, и тут она как начала вырываться. Впала в панику, заохала, маску стащила, кошмар, жуть, думал, мы ее уроним. У фельдшера лицо непроницаемое, перехватил получше, Оля подскочила поддержать ее с моей стороны, а я тоже был готов впасть в панику.

— Тише, все хорошо, дорогая моя, не бойся, — стала успокаивать ее наша психиатрша.

Я, конечно, немного преувеличивал, когда боялся ее уронить, мы довольно быстро уложили ее на носилки, Оля опять надела на нее маску, капельницу поправила, врач ее по голове погладила. Потом мужики с непроницаемыми лицами повезли бабулю в лифт к моей любимой Евгении Александровне. Она тоже поохала, расстроилась, а бабуля тем временем снова утихомирилась, сосредоточилась на дыхании. Я помог погрузить ее в машину скорой помощи, ужасно тесно там было. Зато побывал внутри этого загадочного места. Сам я был в жутком стрессе, поэтому ничего особенного не запомнил, кроме оранжевого чемоданчика с лекарствами, каких-то ремней и жутко громких дверей.

Потом они укатили, я смотрел им вслед и думал, как там бабулька, доедет, не доедет. Это Олино «скорее всего» ведь не значило точно. Она вообще была пессимистом по жизни. Мне казалось, что эта бабулина паника была хорошим признаком, таким рывком к жизни.

Надо было возвращаться, а я решил себя пожалеть, стрельнул сигаретку у охранника и пошел в беседку. Думал Аркадию написать, нужно было рассказать, но все не знал, как это подать. Как свое переживание не хотелось, как интересную историю тоже было бы странно. Решил рассказать ему об упущенной возможности отрезать ухо. Аркадий согласился со мной, что, может быть, это и было неплохим вариантом относительно других, хотя он и сам не до конца понимал. Порассуждать я и сам мог. Вот если даже умрешь скоро, охота доживать последние часы без мочки уха? С одной стороны, вроде и не до нее, думаешь наверняка о выживании, или если ты от головы до ног такой смиренный, то просто подводишь итоги. А тут новый стресс, еще меньше шансов уйти с успокоенной душой.

А еще Аркадий ненавязчиво напомнил, что до истечения срока осталось одиннадцать дней. То есть три смены, если я вдруг выберу кого-то из интерната. Да не случится этого, я был уже почти уверен.

С другой стороны — жить припрет, что угодно сделать можно.

Рядом санитарка гуляла с девочками с этажа, на котором жила Земляника. Она увидела меня и направилась в мою сторону. В этот момент я мог подумать, что Земляника, может, святая, а то чего она решила подойти ко мне, пока я был расстроен. Но я, конечно, не был слишком суеверным. Земляника подошла ко мне, потому что я оказался на улице в то же время, что и она.

— А колготки принес? — Земляника чуть улыбалась и переступала с ноги на ногу. Она просила их в мою прошлую смену.

— Колготки не нашел, но принес гольфы, — я провел по ногам, показывая длину, — на них нарисованы Деды Морозы. Чуть попозже зайду, занесу.

Тетя Алла вручила маме эти гольфы на новый год. Она, значит, была шутницей, хотела посмеяться, умилиться над этим подарком. Несмотря на то, что они были лучшими подругами, мама была чуточку серьезнее. Она, конечно, улыбнулась, как это очаровательно, гольфы с символикой праздника, но потом запихнула их в шкаф дожидаться своего часа, она собиралась передарить их какой-нибудь малышке, которой это реально могло понравиться.

Земляника тоже провела рукой по своим ногам там, где должны были заканчиваться гольфы. Я увидел, что кожа около ногтя ее большого пальца обкусана до мяса, как выражаются дети.

— Ой, что ж ты так. Обкусала?

— Да.

— Осторожнее нужно, а то больно, наверное.

— Да.

— Зачем же ты так?

Она промолчала, сложный вопрос. Смотрела на меня, переминалась с ноги на ногу.

— Вечером принесешь? Красненькие?

— Да, после ужина. А как у тебя вообще дела?

— Хорошо.

— А чем сегодня занималась?

Она промолчала. У меня и у самого голова плохо работала. Я хотел позадавать ей более конкретные вопросы, чтобы поддержать разговор, но застопорился. Подумал, а как лучше спросить, что она ела на завтрак, или как ей творог с изюмом, ведь я знал, чем кормили с утра. Чего-то я чувствовал себя таким беспомощным, расклеился, что даже это не мог решить. Но я нашел выход, когда случайно обнаружил, что ее губы блестят.

— Макияж сделала? Красиво как.

— Да.

На улицу вышла Оля, опять сорвала цветочек с клумбы. Ее бы осудить, а мне казалось, что ей все позволено. На этот раз она сунула его мне за ухо, пожалела, значит, или поиграться решила. Земляника засмеялась.

— Так, — сказала Оля. — Иди, возвращайся к своим, а то Оксана тебя потеряет.

Земляника тут же послушалась ее и убежала. Потом Оля повернулась ко мне, тоже, наверное, собираясь дать ценное указание.

— Возвращайся на старческий этаж. Пока Волкову забрали, ей нужно поменять кровать, эту в ремонт. Иди, помоги перенести.

Вот, фамилию хоть узнал. Я переложил цветок в нагрудный карман и отсалютовал Оле. Подниматься снова к бабулям не хотелось, думал, вдруг опять у меня полезут какие-то нехорошие мысли об ушах старушек, но что поделать.

— Кошмар, — сказала Евгения Александровна, подвозя меня в лифте.

— Кошмар.

— Сашка Фадеева все тебя ждет.

К ней я еще не успел заглянуть. Вот черт.

Когда я пришел, другая санитарка снимала постельное белье. Это был не мой этаж, я чувствовал себя не вправе вмешиваться и сел в коридоре рядом с бабулей, которая шепталась о чем-то сама с собой.

Некоторые пожилые женщины казались даже очень милыми, шаркали себе по коридору, такие тихоходки. Бабули любили ободки и шерстяные кофты. Некоторые из них ходили в ситцевых больничных халатах, им как раз они подходили, в отличие от других женщин. А еще они любили смотреть телевизор, слышали плохо, видели тоже, поэтому казались очень внимательными.

Одна бабулька прошла мимо, посмотрела на меня своими прозрачными голубыми глазами и улыбнулась исчезающим ртом в морщинках. Я сразу понял, она говорила мне не беспокоиться, поддержала меня так.

Еще была бабуля-тусовщица. Как мне стыдно было за такое прозвище, но я не мог себя сдержать. Бабуля постоянно тряслась и топталась на месте.

Вдруг я случайно прислушался к шепоту старушки рядом со мной.

— Ударь его. А ну ударь его по голове!

Ну ничего себе, что началось. Мы же даже незнакомы. Видимо она была из тех женщин, что говорят с дядями Васями, только вот постарела. Я, конечно, не испугался. Бабуля была древняя, с сухонькими ручками, уж как-нибудь пережил бы. Но недружелюбной она оказалась только на словах.

Потом меня позвали тащить кровать, и пока я возился с ней, случайно подслушал разговор нашей психиатрши и Александры Тарасовны.

— Внук Волковой часто приходит, каждый раз ко мне стучится, дает советы. У нее, оказывается, и дочь есть, но навещает ее постоянно он, будто внук — единственный родственник. Мне страшно было звонить ему, думала, что будет нас обвинять, а он только сказал: время идет. Не очень-то он близко к сердцу воспринял бабушкину болезнь. Попросил, правда, адрес больницы, куда повезли Волкову.

Если внук действительно расстроился несильно, то тогда он был еще большим молодцом, что навещал бабушку. Может, сердце у него не лежало к ней, а все равно хотел скрасить ее деньки.

Я вернулся на свой этаж, все было тихо-гладко без меня. Ко мне сразу подошла Богачева.

— В следующую смену принесете шнурок, да?

А потом подбежала и Воеводина:

— Мамочка, а можно выбрать еще одну фотографию Егора Крида?

Как будто и не поучаствовал в этом стрессовом эпизоде. Девочки увлекли меня, и я даже смог отодвинуть немного нахлынувшие мысли о приближении срока. У меня была еще капелюшечка времени, чтобы подождать, что решение придет само.