Автопортрет с отрезанным ухом

Сидели мы как-то у Сережи дома, повод был, он праздновал день рождения. Хороших друзей у него, кроме Аркадия, не было, поэтому мы праздновали втроем у него на кухне. Аркаша говорил, что мог бы притащить сюда кучу народу, но Сережа сказал: никаких твоих сраных друзей. Иногда он косился на меня, и я интуитивно понимал, что для Сережи я один из этих сраных друзей. Аркаша, видимо, имел какое-то представление о категории знакомых, которых Сережа не хотел видеть у себя дома, и меня он к ней не относил.

Я притащил Сереже подарочную карту «Перекрестка», потому что не знал ни одной вещи, которую он бы любил. Я бы и не сказал, что он от еды в восторге и хотя бы раз хвалил какое-то блюдо, но, по крайней мере, мой подарок был полезным, ему вечно не хватало денег. Аркаша торжественно вручил ему билеты на «Дельфина», и тут Сережа даже обрадовался. Сказал, что не только послушает музыку, но и напишет об этом. Я, правда, так и не уяснил, о самом Дельфине, о его аудитории, о современной молодежи, к которой, кстати, Сережа сам относился, или вообще о культуре музыки. Не суть, я уже видел моего Горацио, который частенько был моделью для иллюстраций, у микрофона. Зубы у Горацио были такими большими, что он проткнул его насквозь, но, собственно, зачем микрофон самому свирепому хищнику за всю историю Земли. Если он захочет, чтобы его слушали, то непременно будут. Его проблема заключалась вот в чем: у него были такие короткие ручки, что стать гитаристом ему было не дано. Мораль в чем была: даже если ты самый большой и сильный, это не значит, что у тебя может получаться все на свете. И обратное, даже если у тебя короткие ручки, это не значит, что ты не можешь колбаситься на сцене, как настоящая рок-звезда.

Аркаша щелкнул пальцами у меня перед глазами, значит, я опять ушел от реальности в свои мысли.

— Ау, я тебя все равно найду. Расскажи Сереже сам, что ты узнал про Матвеева.

Мы с Аркашей, как обычно, говорили о себе. Тут был повод рассказать даже общую историю, так что никто не чувствовал себя обделенным.

— В следующую смену я от медсестры узнал вот что: Матвеев подговорил другого мужика, который не слишком хорош в осмыслении происходящего, сбежать из интерната. Все было как в фильме. Посреди ночи они связали занавески и выбрались по ним из окна третьего этажа.

— Парень в коляске спустился по занавескам? — Сережа мне не верил, обижал меня этим жутко.

— Да! Не знаю уж, как он это сделал, но человеческие возможности безграничны! Ба!

Аркадий следил за мной с легкой улыбочкой, будто бы был я такой молодец, но только наивный. Я даже отмахнулся от него.

— А так он вообще как персонаж фильма. Оля, та медсестра, говорит, что он психопат. Не знаю, что она уж имеет в виду конкретно под эти словом, но, как я понял, он соображает хорошо и голосов в голове не слышит. В общем, он вырос в детском доме, но вроде бы всех там строил. И сам он весь татуирован, как ваш самый забитый знакомый. Еще сережка в ухе, кажись. К нам в интернат он приехал не из-за того, что стал совершеннолетним, а потому, что его выгнали из другого. То есть выгнать его не могли, но при первой возможности перевели. Он постоянно сбегал оттуда и дрался. Однажды он сбежал, а вернулся с пневматом, прикинь? И побитый к тому же, дрался и на улице.

— Как он может драться?

— Хило выглядит, но всякое бывает. Он так ни в кого и не выстрелил, хотя угрожал. В общем, и тут в отделении он собирает целые толпы больных и что-то им вещает, подбивает на какой-то бунт.

Про здоровенного мужика я ничего не знал, а вот Матвеев меня немного восхищал, хотя я и не хотел бы с ним дружить, да, может, и просто повстречаться ночью на улице. Оля рассказывала, что однажды ее отправили в мужское отделение, и Матвеев подговаривал одного слабодумающего мужичка, любящего пошвыряться стульями, когда ему грустно, показать ей, кто тут главный.

Сережа даже посмотрел на Аркашу, чтобы тот подтвердил правдивость моих слов доверительным кивком. Я видел, Сережа впечатлялся историей, какие-то строки бегали у него в голове, порождая новую статью.

— Больше недели уже прошло, и его так и не нашли?

Сережа задал нехороший вопрос, меня будто в воду опустили с головой, весь мой восторг не то что бы угас, но стал тягостным и неуместным.

— А, на следующий день его пьяного менты отловили где-то в вестибюле метро. Грелся там. А его друг сам вернулся, когда обнаружил, что родственники сдают его квартиру.

Я этого не упомянул в рассказе, но у Матвеева была еще одна заслуга: живя в таких закрытых учреждениях всю жизнь, он умудрился стать алкоголиком и наркоманом. Оля омрачила всю ситуацию, когда я заливал ей про волю к свободе. Сказала: захочется героина, ты и Альпы перейдешь без рук и ног. Я ей не верил, Альпы долго переходить, можно найти наркотик и со своей стороны горы.

Но вообще нет, не слушал ее я, потому что верил в Матвеева. Это все из-за того, что она училась на врача, верила таблеткам и уколам, а не людям.

Эту историю я уже рассказывал Аркадию, совершенно не задумываясь ни о чем, а он страдал потом, что зря мы его отпустили. Даже я расстроился, надо было, как обычно, довериться Аркаше.

Мне захотелось переменить тему.

— Кстати, а мы тебе рассказывали про нашу погоню за безумцем?

— Вы — нет, — ответил Сережа и на какое-то время замолчал. — А вот Аркадий рассказывал кое-что.

Тут мы все ему выдали, Сережа нам не верил, но были у него варианты. Потом мы жаловались ему, что в интернате я не могу никого выбрать, а Аркашины шахты безумцев постепенно опустевают.

И тут Сережа выдал фразу, которую, наверное, употребил в первый и последний раз в жизни:

— Я постараюсь вам помочь.

Вот так поворот.

Пили мы виски, я старался не увлекаться, а вот Сережа налег как следует, и язык у него развязался.

— В школе у меня был настоящий психопат, он спустил всю мою подростковую жизнь в тартарары. Сейчас, когда я вспоминаю о Юре Булавине, я не могу осуждать его так же, как и раньше, потому что понимаю, что если бы он был здоровым и благополучным человеком, он не стал бы таким.

По легкой улыбочке хитрющего персонажа аниме я понял, что Сережа нас обманывает, он все так же обижен на этого Юру, просто не хочет оставаться в положении жертвы.

— Началось все в пятом классе. Булавин тогда подошел ко мне со своими друзьями, смотревшими ему в рот, и спросил меня: кто ты вообще такой по жизни? Я тогда был ужасно застенчивым, неуверенным в себе, и не смог сказать ему ничего внятного, промычал что-то. И Маликова, крашеная дура, она такой будто бы была с первого класса, расхохоталась. Булавин повторил эту фразу несколько раз, и она быстро разошлась по школе. Все окликали меня ей. А я тогда начал увлекаться контркультурой, хотя был совсем мелким дебилом, поэтому уже классе в шестом дал, наконец, ответ на это вопрос, сказал, что я — человек на обочине общества. Это произвело фурор, меня начали гонять по школе еще больше людей, а я в ответ им: ничто не истина, все дозволено! В этом мире жить невозможно, но больше негде! Всю свою жизнь ты пытаешься стать Богом, а потом умираешь! Я не гомик, хотя я хотел бы им быть — лишь для того, чтобы раздражать гомофобов! Если честно, эти фразы были совершенно не в тему, но я чувствовал себя от этого немного круче. Дети не любят кого-то, кто отличается от них.

Последнюю фразу Сережа произнес со скрытой гордостью. Мне сразу захотелось засмеять его такого, не такого, как все, но решил, что я все-таки не негодяй. Наверное, Сереже было тяжело в школе и ему хотелось найти хотя бы какое-то утешающее объяснение, почему все было именно так.

— Жертвой травли становится лишь тот, кто ведет себя как жертва, — сказал Аркадий и показался мне неожиданно жестоким. Ты же, Аркаша, никого не осуждаешь, ни мужиков в платьях, ни ребят на игле, так что же ты гонишь на бедного ребеночка, который вел себя виктимно. Увидев мой взгляд, он добавил:

— В первую очередь нужно было поработать с агрессорами, заставить их хотя бы прочитать Воннегута, чтобы стать чуточку добрее. Но сделать группу детей менее жестокой было бы гораздо тяжелее, чем если бы квалифицированный психолог объяснил Сереже, что с ним происходит.

Сережа нервно сглотнул. Ему пришлось хорошенько так приложиться к виски, чтобы продолжить.

— Я прекрасно понимал, что со мной происходит. Более того, я прекрасно понимал ребят, которые приходят в школу и убивают одноклассников. Стрелки из «Колумбайн» в стильных черных плащах стали моими кумирами. Думал, что раз я не могу вырваться из своего замкнутого на школе мира, нужно его уничтожить. Психолога в школе у нас не было, она в декрете отсиживалась, а вот классной руководительнице я говорил. Она отвечала, что мне просто стоит попробовать подружиться с ребятами. Родителям было стыдно рассказывать, но кое-чем я все-таки делился с мамой, а она отвечала, что не надо обращать внимания.

Аркаша покачал головой, вот он-то знал, как нужно было реагировать маме, стопудово.

— Булавину совсем крышу сносило со мной. В седьмом классе он засовывал мне петарды под шапку зимой и нассал на мою куртку весной. В восьмом классе отлавливал меня в курилке и играл с друзьями, кто точнее попадет плевком мне в рот.

Это меня ужасно встревожило. Ладно обзывать, ладно петарды, но последнее было уже грязно, мерзко и предельно унизительно. Если бы я не мог сам справиться с подобной ситуацией, меня бы защитили Никита и Марат, или, в конце концов, я перешел бы в другую школу.

— А почему ты не перешел в другую школу?!

— Я жил в поселке под Керчью, до ближайшей школы пришлось бы ездить в город. И мне казалось унизительным просто сбежать.

— А то, что с тобой делали, тебе не казалось унизительным?!

Сережа посмотрел на меня замершим стеклянным взглядом. Наверное, допился. Еще и средний палец показал мне, придурок.

Он продолжил:

— В девятом классе я сказал ему, что хером он не может развлечь шлюху Маликову, вот и сублимирует на мне. Эта дура никогда ни на что ни обижалась, начинала хохотать от любой пошлости. И тут она заржала, Булавин воспринял это так, будто она смеется над ним. Да и я еще оскалился. Крышу снесло окончательно, в его глазах я увидел дистиллированное безумие, их заволокла пелена ярости, они будто бы потускнели вместе с его человеческим обликом. В ту секунду мне казалось, что я вижу превращение оборотня. Он схватил камень и ударил меня им по башке, потом ногами еще колотил. Вроде бы я тогда даже вырубился на несколько секунд, потом рвало, голова раскалывалась, мозги кипели, будто расплавляли мне черепную коробку.

Я надеялся, что Сережа обратился в полицию. Я сам понимал, что это было каким-то паскудством, такие конфликты могли решаться на уровне двора, но раз он допустил такое, значит, не был в состоянии справиться.

— Потом Булавин притих, жутко боялся, что его посадят. Когда все разошлись по домам, он догнал меня и даже извинялся. Булавин обходил меня стороной до самого выпуска, потом он ушел из школы в какой-то техникум. Десятый и одиннадцатый класс у меня прошли мирно, без Булавина это все было никому не интересно.

У нас в школе ничего такого не было. То есть, конечно, мы обзывались, посмеивались друг над другом у доски, устраивали бойкоты, заталкивали виноватых в девчачьи туалеты, забивали стрелки, кидались вонючими тряпками, но мне это казалось довольно веселым и не таким уж и злым. Сам я любил рисовать уродливые карикатуры на кого-то в соцсетях. Может быть, благодаря им я набил себе руку, чтобы у меня появился Горацио. Ну, конечно, кто-то страдал больше других, кто-то обижался, но я не помнил каких-то моментов, которые могли бы заставить меня особенно стыдиться. Я испугался, вдруг это я был бессовестным злодеем, но вроде бы мне просто попалась хорошая школа.

Наверное, этот его Булавин действительно был безумцем. Я таких в интернате не видел, видимо, они все по тюрьмам сидят. У такого мужика и не стыдно ухо отрезать.

— Поехали к нему! — я аж стукнул ладонью по столу. — В Керчь?

Аркаша засмеялся, а Сережа хмыкнул.

— Ты думаешь, кто-то сейчас с тобой разом в Крым махнет? Нет, он переехал почти в Москву и открыл магазин разливного пива в Реутово.

Мы зашли к нему на страницу в Вконтакте, где он рекламировал свой товар. Крафтовое пиво «Один», на логотипе викинг в рогатом шлеме.

— На самом деле у викингов не было рогатых шлемов, — сказал Аркаша.

— Урод, — сказал Сережа.

Сортов пива там было действительно много, но Сережа сумел опустить каждый.

Мы посмотрели адрес магазина и поехали туда. По пути Сережа рассказал, что Булавин пару лет назад переехал почти в столицу и искал здесь хотя бы каких-то знакомых людей. Булавин написал и ему, Сережа отвечал мало и редко, а Булавин все звал заехать к нему в магазин, угоститься пивом. Он содержал магазин пополам с другом, и работали они там посменно.

Когда мы подходили к «Одину», мне казалось, что я был на взводе больше самого Сережи. Я даже переложил свой ножичек из рюкзака в карман, как настоящий отморозок. Мне хотелось, чтобы то, что рассказал об этом парне Сережа, было еще цветочками. Вот бы он был ублюдком, можно даже, чтобы он подливал серную кислоту в пиво, но никто до сих пор не обжегся, потому что за два года у него не было ни одного покупателя.

Перед входом я даже остановил всех, выкурить еще по сигаретке, чтобы мыслить здраво. Аркаша решил рассказать историю про свою кошку. Я любил животных, даже подумал, что она адресована мне, чтобы я немного успокоился. Его отец как-то завел себе кошку и назвал ее совершенно ужасным для зверя именем Адель. Он любил ее страшно, даже у его мамы, грумера по призванию, она отпечаталась в сердце не так сильно. Как-то его мама принесла домой на передержку другую кошку, и Адель так заревновала, что расцарапала его отцу все руки. Ее держали в запертой комнате, и если она видела Савелия, то вся вставала на дыбы и бросалась ему в лицо. Они пытались успокоить ее долгое время, но ее ненависть не угасала. В итоге кошку они отдали.

— Что у нее в этот момент в голове было, когда она нападала?

Я хочу твоей смерти, чего еще-то? Может, мысленно добавляла: «говнюк».

Мы вошли в магазин, по взгляду Сережи я сразу понял, что сегодня работает именно Булавин. Он сидел за прилавком и смотрел видео на телефоне. Весь он был аккуратным, причесанным, будто бы вылизанным мамой. Зато футболка у него была брутальная, с матрешкой. Когда он узнал Сережу, то сразу отложил телефон, заулыбался и пошел к нему навстречу, расставив руки для объятий. Никаких издевательств, не долбанул его об стол, не убрал руки в самый последний момент. Улыбка у него вовсе не была злодейской, никаких коварных планов он не замышлял и не насмехался. Она была даже какая-то немного дебильная.

— Наконец-то ты ко мне зашел, посмотри, как тут все у меня.

А все было неплохо, разные сорта пива, расписанные большими буквами вывески, сухая рыба и сыр в косичках на прилавках. Тут даже стояли три деревянных бочки, можно было посидеть и влиться в атмосферу дальних морских путешествий.

Булавин протянул руку нам.

— Юрий, одноклассник Сережи.

Мне казалось, что он мог бы сказать и друг.

Он не дал нам толком ничего спросить, ему не терпелось налить всем пиво и усадить к бочкам. Все хотели темное, видимо, атмосфера все равно была какая-то горьковатая. Аркадий развалился на своей бочке, чуть ли не лег на нее, хотя таким уж пьяным он мне не казался.

— Сережа, конечно, таким смешным чуваком был, вы бы знали, — начал Юрий, даже немного посмеявшись без злого умысла. Сережа склонился над своим стаканом, у него в голове сейчас была буря, желчь вскипела, но давние обиды сковали ему язык. Ну, я так думал. Несмотря на некоторые острые, даже юморные фразы в его статьях, смешным он не был.

— Слушай, — сказал Юрий серьезно, — так стыдно перед тобой за то, что я тебя стукнул, я уже много раз извинялся, но еще извинюсь. Думал, в твоей чудно̀й башке что-то сломал тогда. А нет, видел у тебя на странице, в институте учишься.

— Мы еще блог ведем. Подпишись, почитай, я тебе потом скину, — сказал Аркадий, не поднимая головы от бочки. Он толкал свой стакан от одной руки до другой, и я немного заворожился звуком от столкновения стекла и его ногтей.

Юра закивал, явно впечатленный, и продолжил:

— Я вообще часто бил кого-то необдуманно, так стыдно потом было. Вон весной вообще покупателю чуть не врезал, но сдержался. Да там еще Анька Маликова, красивей нее, мне тогда казалось, никого не сыскать даже в Голливуде. Думал, как мне повезло, какой я крутой, что с ней гуляю.

Он опять как-то не слишком весело засмеялся.

— Ты, кстати, подписан на ее Инстаграм? Вы бы видели, все время в купальнике, с коктейлями, то на пляже, то в кафе. И еще, самое смешное, что все фото подписывает умными цитатами типа твоих, Сереж.

Тут он поднял голову от стакана и посмотрел на Юрия так, будто бы сам ему сейчас врежет.

— Вот уж вряд ли, — процедил он. Сейчас Сережа казался куда злее школьного хулигана. Нет, я верил ему полностью, я не хотел обесценивать его болезненную историю, но теперь казалось, будто бы его Булавин — простодушный мужик, не желающий никому зла.

Юрий встал, чтобы налить Аркадию еще пива, тот выдул его моментально. Отчего-то мне не нравилось его поведение на этой встрече.

— Понимаю твою молчаливость, обиду никуда не деть. Тогда давай-ка я сначала про себя расскажу, а потом пиво и тебе язык развяжет.

Этот язык порой лучше не развязывать, не открывай этот Ящик Пандоры, Юрец. Сережа глянул на меня так, будто прочитал мои мысли.

— Я же в школе плаванием занимался. Не скрывал, конечно, этого, но не слишком любил распространяться про это, все-таки не бокс, не дзюдо. Но успехов у меня было много, как-то занял четвертое место по Крыму. Мне говорили, что, если буду больше времени этому уделять, добьюсь многого. И вот я после школы решил не идти в колледж, думал, буду работать и плавать, а наполучаю золотых медалей — и работать не стану. Летом я тогда много денег заработал, туристов обслуживал, то в кафе, то у дяди в пансионате. К середине осени, правда, вообще работы не осталось, никуда не устроишься. А с плаванием я дурак был. Оказалось, что они так меня подбадривали, будто я успешный, никто из тренеров не взялся вести меня дальше. Мамка еще меня все третировала, что я не пошел в колледж. Орала, знаете, такие речи: куда ты, мразь, потратил шестьдесят два рубля? Где они? Паскуда на шее у меня сидит, ну и так далее. Да и Маликова нашла себе хахаля. Оказался я, прямо как ты, Сереж, говорил, на обочине общества. Не знал, куда податься, думал, скорее бы восемнадцать стукнуло, пошел бы во флот служить.

Сережа весь передернулся, когда услышал фразу, которой его дразнили. А вроде давно это было, не ребенок уже, здоровый инфантильный мужик, как и полагается.

— И тут, прикиньте, у меня дед умер, который жил в доме прямо на берегу моря, и оставил его мне, не мамке, а вот прямо лично. А это ж такая золотая жила. Я быстренько сделал там ремонт, привел его в порядок и стал москвичам в аренду сдавать в отпуск, это ж хорошо, дом на берегу моря, уединение, природа, красотища. В армию пошел, а деньги с него все равно получал. Только не задержался я там, как планировал. Повстречался мне чувак, который все книги по психологии читал, короче, про бизнес всякий. И я тоже стал, два года читал, сам работал, собирал деньги с дедовского дома, а потом, как понял, что готов вести свое дело, продал его какому-то олуху по такой космической цене — ух! Мы с тем чуваком из армии близко сдружились, переехали в Москву и открыли свой магазин. На этих книгах мы были умные ужасно в этом деле, и все у нас вышло. Скоро откроем вторую точку.

Аркадий восстал и похлопал Юрия по плечу.

— Ты — молодец.

Юрий возгордился, а Сережа пробормотал:

— А в школе ни одной книжки в руках не держал.

Юрий не обиделся.

— А чему они меня научили бы? Вон захотел бы хорошо воевать или в любви преуспеть, то, может, и почитал бы эту вашу «Войну и мир».

— А в любви преуспел? — спросил Аркадий.

Мне хотелось, чтобы нет, тогда бы я мог построить у себя в голове образ психопата хотя бы иного рода — бессовестного бизнесмена, идущего по головам ради денег. Кто такого полюбит?

— Преуспел. Но об этом не будем сейчас.

Передо мной был совершенно обычный парень. То есть если бы можно было справедливо мерить успехи, то еще и добившийся больше, чем другие мои сверстники. Судя по его рассказам, он даже не совершил какой-то подлости на пути к успеху. Может, он и колотил Сережу, унижал, но сейчас будто ничего не осталось от этого. Все мы растем, взрослеем, и мне хотелось верить, что меняемся. Не любил я этих пессимистов, которые говорили, что человека невозможно изменить. Оправдывают свой страх к переменам, и всего-то.

Ополчился я против всего человечества, вместо того чтобы возненавидеть Юрия. Ножик оттягивал карман моей куртки, я прямо это чувствовал. Может быть, это даже было какое-то волшебное влияние Зои, она говорила мне: сейчас, давай, херачь ему ухо прямо сейчас. Вон клиент к нему пришел, рубани, пока он вежливо улыбается и ничего не замечает вокруг.

Но не мог же я наказывать его за грехи прошлого. Это перед Сережей у него не истек срок давности преступления, перед ним он не оправдается никогда, а я не мог рубить ему ухо за то, чего даже не видел. Да и был ли он вообще сумасшедшим? Нужно ли ведьме ухо владельца магазина крафтового пива? Что может быть нормальнее?

Я покачал головой, и Аркаша тут же вытащил меня на улицу курить. Мы оставили Сережу наедине с его школьным сатаной, может быть, это могло даже пойти ему на пользу

— Говорит он складно, старается быть хорошим, наверное, такой и есть, — сказал Аркадий, переступая через одну ступеньку. Мне казалось, сейчас грохнется, я прыгал рядом, чтобы сберечь его голову.

— Едва стоишь, чего такое-то?

— Наверное, все такие и есть, — добавил он, добравшись до низа. Вот бы он не оказался прав, а то кого тогда можно резать? Ну неужели только тех, кто едва узнает свое отражение в зеркале?

— Может, если бы мы знали его, пока он еще был психопатом, я бы ушко ему резанул, — бравировал я.

— Но я тебе найду безумца все равно, понял? — были тут какие-то отчаянные нотки. Он почему-то взял за меня ответственность, ему было чуть ли не страшнее, чем мне. Чувствовал себя виноватым во всей этой ситуации, что было абсолютно зря. То есть мы были партнерами, а я не был тем, кого нужно спасать. Своя голова на плечах есть, хоть его и живет на два года дольше. Еще я подумал: а не испугался ли Аркаша, что это Сережа меня спасет, а не он? Глупости, наверное, а может, он любил примерять на себе роль спасателя.

Потом его нервозность мигом прошла, и Аркадий будто бы даже протрезвел немного.

— О, пока мы вдвоем. Не хотел при Сереже передавать, а то он бы весь разобиделся, его же день сегодня. Мой отец нарисовал твой второй портрет.

Аркадий передал мне рисунок. На фоне голубого ясного неба я смотрел куда-то вверх, глаза у меня были огроменными, на лице хорошо играл свет, на этот раз естественный. Вроде и светлый хороший образ, но чересчур наивный, будто бы я дурак какой-то. Сначала я подумал, что Савелий не слишком хорош в жестах, и он так нарисовал мою руку, прижатую к сердцу, но я ошибся. Одной рукой, прижатой к груди, я сам себя хватал за шею. Совсем слабо, может, просто щупал, но все-таки жест был не слишком хорошим.

Я спрятал портрет, поблагодарил Аркадия и его отца, и мы вернулись внутрь. Я надеялся, что за то время, что мы ходили, Юрий и Сережа стали лучшими друзьями, а теперь пьют пиво, делясь друг с другом пеной при стуке стаканов, и рассказывают смешные истории. Но нет, Сережа выглядел таким же хмурым, а Юрий все неловко пытался с ним поговорить.

Когда Юрий увидел нас, он заметно обрадовался.

— Ну, нам пора.

После моих слов он обрадовался еще больше. На прощание он вручил Сереже бутылку его любимого пива, и мы разошлись.

— Ты достойно держался, молодец, — сказал ему Аркадий. Хотел поддержать Сережу, это можно было делать только обходными путями. Он был гордец.

— Спасибо, — ответил он. Сережа посмотрел на меня злобным взглядом, будто говорившим, что он будет ждать меня в подворотне после школы.

Но хорошо, что мы уже были не в школе. По дороге домой мы все кое-как втянулись в разговор.