Автопортрет с отрезанным ухом

Я вытряс все игрушки еще и у Тани, на работе они лежали про запас в моем шкафу. Они скоро закончатся, я знал, а девочки просили еще, но я не спешил их раздавать, потому что боялся, что буду нечестным, стоило хорошенько все продумать. Каждую смену я отдавал маленькие подарки только Землянике, я жутко боялся, что другие девочки об этом узнают и обидятся. Но могли же у меня возникать человеческие симпатии, в этом я был не властен над собой. Оказалось, Аркаша отдал все свои игрушки в благотворительный фонд, на него надеяться не приходилось. Я спросил в чате у одногруппников, стараясь не быть навязчивым, как те раздражающие мальчики и девочки в торговых центрах, которые просят купить браслетик за триста рублей в помощь больным детям. Мои немногочисленные одногруппницы пообещали посмотреть, но на дальнейшие мои расспросы отвечали довольно туманно — с одной стороны обязательно привезут, с другой — пока еще не нашли их дома.

Мои ресурсы радости скоро должны были закончиться, и я с ужасом ждал этого момента.

Мама слушала меня, охала и ахала вместе со мной и предложила в качестве альтернативы носить им еще и одежду. Девочки же, интересно такое. Моя мама была мудрой женщиной, когда я спросил об этом у девочек в отделении, глаза у них загорелись и они стали спрашивать, когда именно я принесу.

Когда я рассказывал про это все Оле, она злилась на меня больше обычного. Я вообще перестал ее радовать: как увидит меня, сразу хмурится, говорит что-нибудь колкое, а чаще даже игнорирует. Однажды я так расстроился из-за этого, что Василенко подошла ко мне и погладила по голове.

К нам в интернат иногда поступали новые пациентки. Я должен был помогать им обустроиться, тапки там выдать и подписать, кровать застелить, вещи разложить. Как-то появилась у нас новая женщина, ей было около пятидесяти лет, маленькая ростом, с неправильными чертами лица, зато с отличными красными длинными волосами. Однажды мама показывала мне альбом с картинами Модильяни, которые в детстве меня веселили. Почему-то я вспомнил о них, только чувство было другое, какое-то доброе и беззащитное. Звали ее Римма Алексеева.

Я случайно услышал от врачей, что у нее умственная отсталость. Это меня жутко поразило, я привык, что с таким диагнозом у нас девочки примерно моего возраста, а Римма выглядела старше моей мамы. Конечно, девочки вырастали, становились женщинами и даже бабушками, но я отчего-то этого не ожидал. Они, казалось, всегда должны оставаться Питерами Пэнами.

Римма была серьезная, внимательно следила за своим пакетом с вещами, даже не дала мне понести его. Держалась она настороженно и немножко сердито. Поэтому я даже чуть-чуть засомневался, стоит ли мне предлагать ей такое:

— А хочешь, я принесу тебе мягкую игрушку?

— Хочу, — сказала она и отвернулась от меня. Римма самостоятельно стала раскладывать вещи в тумбочку, ей не нужна была помощь. Я не успел спуститься за игрушкой, одну женщину вырвало, надо было убираться, и только я закончил, Оля принудила меня рисовать ей таблички в компьютере. Не потому что она была в этом неловкой, а потому, что времени не хватало, так и сказала. После обеда я тоже не успел нормально встретиться с Риммой, ее увели на какие-то обследования.

Все дела, погряз в них, как в долгах перед сессией.

Когда я зашел в очередной раз наполнять ведро для мытья полов, я не обнаружил его на месте. Сначала я подумал, что, может быть, кто-то из жительниц решил помочь мне. Я прошелся по этажу, нет, никто не работает. Я снова вернулся в прачечную, и, когда открыл дверь подсобки, увидел Зою. Она стояла прямо за порогом, ее голова была чуть опущена, а в руке она держала мое потерянное пустое ведро. Я выругался так громко, что услышал смех Василенко где-то в коридоре.

— Ты нашел безумцев. Зачем ждать, когда срок истечет? — спросила она, не поднимая головы.

— Я помню об ухе! Все делаю для этого, но у меня еще есть время!

— Ты нашел. Маешься выбором? — ведьма подняла голову как-то под наклоном, как змея. Может быть, принюхивалась ко мне.

— Мне надо рассмотреть все варианты, — звучало слишком цинично, поэтому я добавил: — то есть всех кандидатов.

И это звучало плохо, но в такой щекотливой ситуации я не мог придумать ничего лучше.

— Отрежь мочку сейчас, кинь в ведро, и я сварю свое зелье прямо здесь.

Она хлопнула ведром об пол и полезла себе под юбку, должно быть, у нее там был карман с внутренней стороны. Я надеялся на это, в пиджаках же есть. Зоя стала доставать оттуда горстями гусениц и скидывать их в ведро. Они были даже симпатичными, салатовыми, хотя попадались среди них и черные. Но мне все равно стало немного противно. Я себя утешал вот чем: смотри, Женя, какое позитивное сочетание салатовых гусениц и желтого пластмассового ведра.

— Ты дала мне срок!

Не надо мне тут. Я был твердым, крикнул на нее и тут же об этом пожалел. Она подняла голову, посмотрела на меня особенно внимательно и исчезла, оставив после себя черный дым. Мою метку на руке будто пронзило током. Я снова развеселил Василенко за дверью своей руганью.

Ну и надымила. Если кто-то из персонала зайдет сюда, в лучшем случае подумает, что я тут курю, а худшем — что я что-то поджег. Я сразу открыл окно и даже думал одолжить у одной женщины вентилятор (она приехала жить в интернат из дома вместе с ним), но не стал. Потом я увидел Андрюшу, а потом и проблему покрупнее — ведро, на четверть заполненное гусеницами. Если Андрюшу можно было просто вынести в кармане и оставить в траве, то с ними было сложнее. Как я понесу это через весь интернат? И нормально ли высыпать где-то столько этих тварек? Вдруг сожрут все тюльпаны и флоксы, которые насадили девочки? Оставить его здесь — плохой вариант. Если дым можно было объяснить собственной безалаберностью, то с ними никак. Я снял их с листьев, чтобы они не ели цветы? Собрался на рыбалку? У меня есть таиландские корни и я питаюсь странно? Бред какой.

В итоге я накрыл ведро тряпкой и, стараясь сохранять спокойное выражение лица, вынес его на улицу. Там оставил в кустах, засыпал листьями и травой, чтобы гусеницы не голодали. Они, конечно, все равно могли помереть, но я надеялся на лучшее. Я делал все быстро и уверенно, меня никто не заметил. Заберу его, когда смена закончится.

Потом кто-то разлил коробку молока, оставшуюся с завтрака, мне опять пришлось убираться, на этот раз используя только раковину, без ведра, и я почти забыл про встречу с Зоей.

У меня вышел какой-то плотный день, я даже устал, поэтому, когда основной медперсонал разошелся по домам, я развалился в кресле в коридоре и стал почитывать приколы про домашних животных.

Римма подошла ко мне сама.

— Ты принес мне игрушку? — теперь я слышал, что речь у нее нечеткая, приходилось разбираться.

— Так, жди здесь, я сейчас сбегаю и принесу.

— Принеси, принеси.

Мне было так стыдно оттого, что я позабыл об этом, что я выбрал ей самую огромную из оставшихся игрушек — Танину мышь, я даже помнил, как мы с мамой выбирали ее для подарка на день рождения. Маме думалось, что это жуткая глупость, — плюшевая мышь размером с кота, а мне, наоборот, это казалось невероятно крутым, поэтому я настоял на ней.

Когда я отдал Римме мышь, она обрадовалась, погладила ее и пристроила на свою кровать. Я сначала успокоился, а потом через десять минут застал Римму плачущей.

— Что, что случилось? — наверное, испугалась новой обстановки, запуталась тут. До этого она много лет жила в другом интернате. Я подошел к кровати, на которой она сидела, и она вдруг уткнулась мне в грудь.

— У меня украли резинку, — плакала она, утираясь моей робой. Такие горькие крокодильи слезы, я совсем растерялся и стал гладить ее по голове.

— Тише, слушай, я принесу тебе новую резинку, хорошо? Розовую красивую хочешь?

Она все рыдала, но закивала, хотела. Я гладил ее по голове, как совсем маленькую девочку, и она понемногу успокаивалась. Мне было донельзя странно, вот она мне в мамы годится, а я успокаиваю ее, как ребеночка. Наверное, и взрослым такое может понравиться.

Но я все равно разнервничался с ней даже больше, чем с другими девочками. Как мне жалко стало, что у меня не было резинки прямо сейчас.

Когда она успокоилась, сказала, что я хороший. Я ответил ей тем же.

Моя Земляника потом надумала, что ей хочется какую-то корзиночку. Она все подходила ко мне и просила ей принести. Наверное, чтобы положить туда куклу, я не понимал. Где-то на даче, оставшейся поделом папе, — никто из нас ее не любил — валялись всякие корзиночки, но дома у нас вроде бы не было ничего подобного. Как-то я дарил маме на день рождения цветы в корзине, красивый букет белых и розовых лилий, которые так подходили под ее молочную кожу. Но мне сдавалось, что мама выкинула ее, мы с ней не любили хлам. Вот бы найти какого-то разочаровавшегося бывшего грибника, которому больше не нужны корзины. Но мне казалось, что привычка ходить по лесу формируется где-то в детстве, и ее не выметешь из человека до конца жизни.

На прогулке ко мне подошла Соколова, тихая женщина с зубами, о которых бы спросила Красная Шапочка. У нее все время был какой-то удивленный вид, выражение лица обычно не менялось. Она была полной противоположностью Риммы. Я думал, что она как мои девочки. Это было странновато, но она не была такой уж старой по паспорту, хотя выглядела немолодой. Потом я как-то услышал, что она болтает с кем-то одна в коридоре.

Я у нее спросил:

— Голоса?

— Да.

— Давно у вас?

— Больше года не слышала.

Потом она перестала себе противоречить и сказала, что голоса ее ругают. Сама Соколова была тихая, нелюдимая, держалась одиноко, как говорила Оля. Но от нее не было ощущения, что ей совершенно безразлично происходящее, она еще не полностью отстранилась от мира. Я у нее как-то спросил, чего она ни с кем не дружит.

— Скучная я. Говорить все начинают, а я не знаю, что сказать.

В школе у нас было полно девчонок, которые думали точно так же. Только они желали услышать слова сочувствия, чтобы их переубедили в этом, а Соколова просто стыдилась. Доругали голоса.

А раньше они были совсем другими, Соколова боялась оборотней, но теперь считала это глупостями. Я подсмотрел ее карту и действительно увидел, что у нее есть все поводы говорить с самой собой, у нее стояла шизофрения, детский тип. Все-таки что-то инфантильное в ней было. Еще я прочитал, что она инвалид детства, но никуда ее не отдали. Сначала жила с родителями, потом с братом, а после того, как и он умер, мерзла на улице, откуда ее и забрали прямиком в больницу, лишать дееспособности.

Я думал, не нужно ей постоянно сидеть в кровати. Надо будет ей что-нибудь поручать — ничего крупного, но так, чтобы занимать иногда: включить или выключить телик, проверить по палатам, все ли вышли на завтрак, передать что-то на другой этаж через лифтершу. Может быть, постепенно она ко мне привыкнет, будет улыбаться мне и здороваться.

Сейчас она подошла ко мне и сказала:

— А можно мне тигренка?

Она, конечно, имела в виду игрушечного. Соколова так мечтательно и в то же время нерешительно улыбалась, что я снова почувствовал вину и досаду за то, что у меня нет тигренка. Так я раздосадовался, что добежал до своего шкафа и выудил оттуда мягкую змею. Когда я уже вышел на улицу, чтобы передать ей подарок, меня охватил ужасный страх. Она же боялась оборотней, вдруг и змеи испугается, будет прятаться тут по углам или, того хуже, нападать на всех. Но этого не случилось, Соколова, наоборот, жутко обрадовалась змее, гладила игрушку и все переспрашивала, ее ли она теперь. Соколова назвала змею Аидой.

Оля мне потом объяснила, что если шизофрения началась в детстве, то потом человек может остаться таким, что будет хотеть игрушки до конца жизни.

Потом ко мне на улице подошла еще одна женщина с птичьей фамилией, Гусева, та самая, что писала сценарии для Голливуда и летала на планету Лимон.

— Будешь сниматься у меня в фильме? — спросила она. Я задумался, смотря, конечно, в каком. Голливуд — это в любом случае круто.

— А чего бы нет?

Она сразу вся заулыбалась, свет озарил ее лицо.

— Через два года меня выпустят, я увезу тебя, буду в фильме снимать и три раза в день кормить кавказской едой.

Хорошо же. И в фильме снимают, и кормят. Девочки в интернате не только просили, но и давали то, что могли. Я любил все эти хачапури, люля-кебабы, долму. Если бы меня не держали мама и друзья, то есть друг, я бы сказал, что это рай.

Другом я, конечно, называл Аркадия, хоть и думал всю дорогу до дома о Марате. Несмотря на бурный день, ночь вышла ничего, я даже нормально поспал. Но все равно с утра я шел сонный, немного недовольный, мечтающий только быстрее попасть домой. Что-то меня глодало, я даже о Марате и его песцах думал не только с раздражением, а с какой-то виной, будто бы ругал себя за то, что злюсь на него, не перечисляю среди своих друзей. Дурацкая совесть не давала жить спокойно. Три года назад я столько вины перед Маратом чувствовал из-за того, что чуть не убил его вместе с собой в той машине. В то лето я потратил на него все деньги, как на девчонку, угощал постоянно пивом и бургерами. Он говорил мне тогда, что только одним синяком отделался, больной тут я. Убеждал, что я ни в чем не виноват. А был бы виноват, не бегал бы Марат в снегу на Камчатке сейчас.

Волновала еще одна мысль. Как так, в мамы мне годится, а плачет, как маленькая девочка?

Видимо, я испытал немало стресса, дома сразу сумел заснуть. Моему мозгу нужно было переработать и разжевать для меня много информации, поэтому я проснулся под самый вечер, раздосадованный, что потерял свой выходной день.

Я пошел порезаться в игрушку на компьютере, просидел за ней пару часов и проиграл последний бой от ужасного осознания, нахлынувшего на меня внезапно: ведро с гусеницами так и стоит в кустах в интернате. Стрелка часов близилась к полуночи.

Я воровато вышел из комнаты, словно был совсем малышом, который боялся, что его застукает мама. В принципе, я действительно не хотел, чтобы она знала о моих ночных приключениях. Свет в ее комнате не горел, но я слышал приглушенные голоса, наверняка смотрела свои исторические сериалы или любимого Ганнибала. У меня был шанс, что за диалогами она не услышит меня, но надежды не сбылись. Когда я стал звенеть ключами от входной двери, мама тут же появилась в своей пижаме с шортами с оборками, напоминающими трусы викторианской бабули.

— Ты время видел? — мама пыталась быть сердитой.

Иногда я начинал врать так легко, что мне казалось, будто реплики придумываю не я.

— А у меня свидание.

Мама старалась не лезть в мою личную жизнь, поэтому это была хорошая тема, чтобы отпугнуть ее.

— У тебя свидание в двенадцать часов ночи?

У меня было лишь несколько секунд, чтобы она не успела сделать заключение о благопристойности моей очередной воображаемой девушки. Пораскинув мозгами, я решил, что пусть она будет приличной дамой. Вдруг я в ближайшее время начну встречаться с Олей, у нас будет все так серьезно, что я ее познакомлю с мамой, которая наверняка привяжет сегодняшний случай к ней.

— А она после смены.

Мама громко выдохнула воздух носом. Она иногда хорошо различала мою ложь, но также беспрекословно мне верила, если была такая возможность. Сейчас она оставалась.

— Ты бы хоть расчесался.

Она подняла руку и сгребла мои волосы в одну сторону. Я в который раз удивился, что мама ниже меня на полголовы, хотя не сказать, что у нее маленький рост для женщины.

Когда я вышел на улицу, у меня появилось искушение написать Аркадию, чтобы он пошел со мной. Я даже отправил ему сообщение:

«Хочешь посреди ночи пробраться вместе со мной в интернат?».

«Неужели ты экстрасенс? Конечно».

Это меня позабавило и успокоило. Мне было бы небезопасно идти туда одному, а о нем речи и не шло. Как мне самому объяснять охране, зачем я возвращаюсь посреди ночи на работу? Я мог сказать, что забыл в шкафу телефон или кошелек, но что ж я тогда за чокнутый придурок, который не может подождать до утра? Еще я мог соврать, что я оставил кольцо для своей невесты, которой мне срочно нужно сделать предложение, потому что я уже все так романтично приготовил. Да что я все о любви, может, я забыл там свои билеты в Амстердам, хочу, значит, курить траву и гулять по кварталу Красных фонарей все свои выходные.

И вообще, почему это я должен оправдываться перед охраной? Иду — значит, надо.

Все это я думал по пути к метро, даже забыл всунуть в уши наушники с какой-нибудь ободряющей музыкой, что-нибудь про то, что все меня любят. Когда я достал телефон, чтобы это сделать, я увидел град сообщений от Аркаши.

«Когда едем?».

«Я как раз недалеко от твоего района, можем встретиться у метро, если успеем в него».

«Я же знаю, что раз тебе пришла это гениальная идея, то ты уже где-то в пути».

Ну ничего себе, я мог оставить о себе впечатление рискового парня, который тут же выполняет все, что ему взбрело в голову. Мне так не казалось, но я все равно загордился. Я хотел убрать телефон в карман, может быть, даже выключить его, но Аркаша мне позвонил. Воля, конечно, у меня была так себе.

— А ты где? — спросил он.

— Ну, у метро почти.

— Жди там, через пять минут буду.

— Ну давай.

Теперь нужно было настроить себя на твердость, сказать Аркаше, что внутрь он со мной он не пойдет, ведь у нас в интернате такая надежная охрана, что его туда и днем бы не пустили.

Ждал я его действительно недолго. Рядом с вестибюлем работала лавка с шаурмой под блестящей вывеской и веселыми кавказцами за прилавком. Рядом ютились парень и девушка, смеялись, пробовали шаурму друг у друга, мазались майонезом. Вроде бы даже не пьяные были, а вот меня в такие лавки тянуло в ночи именно под градусом. Они были такой хорошей рекламой этой шаурмы, что я даже надумал ее купить, но не успел, Аркадий меня нагнал. К моему удивлению, он не вылез из метро, а прибежал с улицы. Но он вечно был то там, то здесь, наверное, навещал Владимира и слушал под водку какие-нибудь военные истории.

Мы забежали в метро, успели на последний поезд, который довез нас до половины пути, дальше пришлось вызывать такси. Я вводил Аркашу в курс дела, рассказал ему про встречу с Зоей и ведро с гусеницами, но постепенно разговор переключился на Римму, которая так переживала из-за резинки для волос.

— У каждого есть что-то дорогое, без чего никак.

Да-да, Аркаш, у кого-то мама с папой, у кого-то работа и статус, а у кого-то резиночки. В принципе, не так сильно отличается от важности тачки или денег.

Я сам себя оборвал, не хватало мне тут еще грустить, у меня-то все хорошо было, и я снова переключился на описание нашей великой охранной системы.

— Короче, я понял, как в тюрьме.

Я нахмурился, мне не нравилось такое сравнение, мне хотелось верить, что это скорее дом, чем заключение.

— Тебе придется подождать меня снаружи. Все-таки я там работаю, меня могут уволить, а мне еще ухо искать, ты должен понять.

Я так боялся, что опять пойду на поводу у Аркадия, что говорил крайне серьезным тоном. Ни на какие компромиссы я не пойду, гляди на этот посыл в моих хмурых бровях. А он только сказал:

— Без проблем.

Про него никогда не угадаешь, все Аркадий уже решил, или на, Женя, вот тебе мысль, вот тебе свобода действий.

Мы доехали до моего интерната. Мне так хотелось показать Аркадию все там, но снаружи ничего примечательного увидеть было нельзя. Серое здание, похожее на старую поликлинику, такое невзрачное, что, если не стараться запомнить его намеренно, в жизни не воспроизвести его в памяти даже после тридцати лет работы. А там, за главным корпусом, скрывались такие же скучные здания, но зато какие были сады, какие красивые коты ходили среди клумб. А еще отчего-то там обитало много птиц, а на беседке был нарисован стремный детский клоун. И двухместные качели посреди цветов, и шум листвы ветвистых деревьев. Я почесал затылок и указал на здание, в котором свет горел только в окне охранника.

— Вот.

Мне вдруг опротивело это здание, я даже разозлился на него. То есть, конечно, стоило винить застройщика, архитектора или время, но это сделать куда сложнее, чем негодовать на кучу бетона и плитки, которая была прямо передо мной.

— Обойдем, — сказал я, уходя вперед, — Обойдем здание, там перелезу через забор. Не хочу с охранником пересекаться.

— Новая сияющая идея?

— Разумная просто.

— Что ж, понадеемся на русский авось!

— Вот ты слово выкопал.

Мы обошли интернат, я был даже немного рад, реабилитировал его в своих глазах, потому что территория казалась огромной.

— Какая атмосфера у всего, — Аркадий все-таки его оценил. — Особенно мне нравится, что около дома скорби стоит такой навороченный торговый центр.

— Ничего не навороченный, там в фудкорте только недавно открыли Бургер Кинг.

Ничего особенно страшного в ограждении не было, ни колючей проволоки, ни собак с автоматами. Просто бетонная стена без излишеств. Я сначала с самым невозмутимым видом пробовал залезть сам, но в итоге Аркаша меня подсадил и я оказался по ту сторону изгороди.

— Ты сюда не полезешь, — зашипел я Аркаше.

— А у меня вряд ли бы вышло.

Кусты я сразу вспомнил. Никто из персонала не бродил по улицам, да и свет почти нигде не горел. Я хотел сделать все по-быстрому, но остановился и стал всматриваться в окна. Мне хотелось, чтобы там промелькнула какая-то из девочек, помахала мне так удивленно, мол, что я тут делаю. Но все было тихо, поэтому я взял себя в руки, схватил ведро и передал его за ограду к Аркаше. Потом я мучительно пытался запрыгнуть на стену и в итоге ее победил.

Гусеницы остались в ведре, никуда не делись и даже поели немного листьев, мое угощение было принято. Как приятно.

Мы с Аркашей отошли за угол, будто уголовники, и одновременно закурили. Все-таки попытка слазить в интернат была успешной, нас никто так и не увидел.

— Интересно, какие бабочки из них получатся?

А я и позабыл, что из этих зеленых червей выйдет нечто прекрасное. Увидеть красоту в помойном ведре, если бы я вел паблик, то обязательно написал бы что-то такое.

Вдруг из-за стены послышался мат-перемат, двое мужчин о чем-то активно перешептывались, но я мог разобрать только особенно экспрессивные словечки. Мы с Аркашей подпрыгнули на месте, отскочили от ограды и аж перебежали на другую сторону дороги. Я старался спрятаться за мусорным баком, Аркадий же был посмелее и стоял ничем не прикрытый, такой правонарушительный эксгибиционист. Конечно, не он там работал.

Я все выглядывал и ожидал увидеть охранника. Наконец над оградой появилась чья-то голова, какой-то мужик висел на руках, оглядывал территорию. Может быть, потому что он был так сосредоточен на том, чтобы бросить все силы в мышцы, он так и не заметил нас. Потом он скрылся, но над стеной снова стало что-то маячить, замерло в воздухе и понеслось к земле. Пока оно летело, металл сверкнул в свете фонаря, и до меня дошло, что это было инвалидное кресло. Я не мог припомнить у нас охранников в колясках, поэтому был в полном недоумении. Потом над стеной появился тощий молодой человек, кто-то снизу усадил его на забор. Вскоре появился и силач. Он картинно подтянулся, как будто бы знал, что у него могут быть зрители.

— Ты их знаешь? — зашептал мне в ухо Аркадий.

— У меня женское отделение, откуда мне знать, — я огрызнулся, мне хотелось показать Аркадию, что я тут все понимаю про интернат, а оказалось, что нет.

Силач неловко спрыгнул со стены, чуть не угодив носом в землю, и я даже порадовался, что у меня вышло поэлегантнее. Женя, ну и дебил ты, это ж мужик на психотропных препаратах. Мелкий на стене на него заругался, стал подгонять, чтобы тот скорее коляску поставил. В общем, он тут явно был боссом. Такую парочку я мог бы нарисовать для мультфильма, может быть, они даже повстречаются с Горацио. По образу напрашивалось, что они должны быть злодеями, но, судя по всему, они были героями. Значит, каким-то образом они смогли выйти посреди ночи из корпуса и перелезть через забор, оставшись незамеченными и не сломав коляску. Может быть, коляска тут и была ключевым моментом. Вот это воля.

Зрелище было завораживающим. Огромный мужик усадил мелкого в коляску, и они начали угорать, давать друг другу пять и весело материться, значит, как они тут всех вертели. В принципе, они были абсолютно правы. Я не мог точно рассмотреть, сколько им было лет, но выглядели они очень ребячливо. Когда мелкий задергался, поправляя коляску, и попал в свет фонаря, я рассмотрел, что его руки все были в татуировках, а волосы светлые, наверное, крашенные. Молодой, значит. Второй вышел под фонарь ему помогать, все пытался расправить коляску получше, и на свету он показался мне каким-то не просто большим мужиком, а светлоглазым викингом, только из мультфильма, потому что наверняка он был добряком.

Потом татуированный, видимо, решил, что им хватит веселиться, он махнул рукой и покатился вниз по улице, викинг посеменил за ним.

Аркаша тоже заворожился. Но когда они стали отдаляться, он сделал несколько решительных шагов в их сторону.

— Куда ты? — зашипел я.

— Я понимаю, это большое чудо, невероятная воля к свободе, но нам нужно их остановить. Они же находятся в интернате не просто так, по крайней мере, мне хочется в это верить.

— Я тебе уже сказал, что это не тюрьма!

— Я понимаю, понимаю. Я ни в коем случае не имею в виду, что они могут сделать что-то плохое. Нет, совсем наоборот, им будет плохо. Если бы они могли жить самостоятельно, разве они оказались бы здесь? Это помощь тому, кто не может позаботиться о себе сам, она должна оказываться даже тем, кто не понимает, что она им нужна.

Вот это поворот. Я ожидал, что Аркадий, весь такой либеральный, должен грезить о том, чтобы выпустить на свободу всех психов из интернатов и открыть двери психдомов. Он говорил мягко, будто бы я был совсем несмышленым. Да он и себя жалел, будто и Аркадий был маленьким, он и для себя говорил с такой успокаивающей интонацией.

Но я был готов бороться до конца.

— Разве то, что они сбежали, не доказывает их самостоятельность?

Аркадий сам сомневался в правильности своих слов, я это видел по закушенной губе. Я действительно мог продавить его сейчас.

— А если с ними что-то случитьъся? Мы же не знаем, кто они, но, судя по твоим историям, наверняка они совсем одни.

— Не случится, я уверен. Пойдем, я вызову такси, у меня как раз бонусов накопилось.

Он еще раз с грустью посмотрел им вслед, сомневался, думал, что, может, все-таки стоит их остановить. Не мог Аркаша просто так взять и не залезть в чью-то жизнь, не попробовать решить все чужие проблемы. Это било его в самое сердце.

— Ну чего, по домам поедем? А хочешь ко мне, я тебе покажу еще своих комиксов, ты обещал посмотреть. Или вон у меня Mortal Combat есть, если тебя такое интересует. Правда ма дома, но она спит наверняка.

Аркадий резко оборвал свой грустный взгляд, посмотрел на меня как всегда, внимательно и игриво.

— Интересно, что я, по-твоему, не человек что ли?

Мы специально вышли за несколько домов до моего, чтобы раскидать всех гусениц равномерно. Шли и будто сеяли зерно. Трех я оставил себе, посмотреть, как они окуклятся и что из них выйдет. Главное, чтобы Андрюха их не сожрал.

Мы всю ночь сражались за компьютером, я был в разы успешнее и гордился собой. В это время у нас такая здоровская дружба была, что все мои переживания меня отпустили.