Автопортрет с отрезанным ухом

В мои выходные мы пробовали с Аркадием навестить его друга, знаменитого шизофреника. Но тот не отвечал на сообщения и звонки, а когда мы доехали до его квартиры, то там тоже никого не оказалось. Аркадий, конечно, жутко беспокоился, я долго уговаривал его не звонить в полицию. Мы сошлись на том, что Аркадий через общих знакомых попробует расспросить о нем и выяснить телефоны его родственников. Мужчину звали Павлом, и он, значит, управлял временем и пространством. Я представил себе такого Доктора Кто в версии того самого актера с безумным взглядом, который еще нравится всем девчонкам. Но этот Павел был и сам по себе чудной, Аркаша пребывал в полнейшем восторге от него.

В следующую смену мне удалось выйти к Оле на улицу, пока она курила. Мы посидели с ней на качелях, я показывал ей блог Аркадия и Сережи, хвастался своими картинками. Мы даже прочитали с ней одну статью. Она заинтересовалась той, которая называлась «А что бы сказал Фрейд?». Ей, как психиатру, такое было интересно. Оказалось, что это не их идея, а лишь название книги о рекламе. А в самой статье Сережа рассказывал про мужика Джона Уотсона, психолога, одного из основоположников бихевиоризма, который ушел в бизнес и первым стал твердить, что в рекламе все должно быть по науке, и все мы собаки Павлова, когда приходим в супермаркет и кидаем в корзины ненужные нам «Твиксы», «Актимели» и «Виолы». Оля мне объяснила, что он изучал поведение людей, физиологию приплетал к этому, но я и так все это знал, не таким уж глупым был, как ей хотелось. Там говорилось и про лимбическую систему, и про новые нейронные связи, это было уже умно для меня. Оля про такое понимала, читала внимательно, сосредоточено, но, видимо, сама немного плавала, потому что мне ничего не поясняла. Потом, правда, она смеялась. Говорила, что в статье ствол мозга называют рептильным мозгом, а такое обозначение нигде не употребляют, это так же ненаучно, как называть глиобластому раком мозга. Общий смысл шутки я понял, но не проникся ей так, как Оля. Мне казалось, что в самом этом названии было что-то рекламное, китчевое. Ну какого несведущего читателя привлечет ствол, когда есть рептилия. А что бы сказал Фрейд? Может, и не согласился со мной.

В статье всякими острыми словечками было написано про сексуальность, про подсознательные импульсы, но особенно много было про рефлексы и «атмосферу». Значит, не самые женственные девочки ассоциируются с газировкой в банках, круто смотрятся, следовательно, и я так буду смотреться (не я, а вот такие представительницы). Про меня это скорее то, что геймеры и другие парни с компьютерами любят есть пиццу, так почему бы и мне не взять ее себе к ужину. Не взять, купить. Истины довольно простые, интуитивно понятные, а оттого скучные. Но вся пикантность этой статьи была вот в чем: Сережа прямым текстом писал, что ты, читатель, с семидесятипроцентной вероятностью читаешь блог потому, что считаешь себя либеральным и злым. Молодым таким мизантропом, нигилистом, при этом желающим всем свобод и благ. Потом шла какая-то унылость про маркетинг, а затем он возвращался к цифре семьдесят, почему он написал именно столько процентов. Можно было бы сделать и больше, скажем, девяносто пять, но тогда бы читатель нахмурился и не с легкой руки отнес бы себя к оставшимся пяти. То ли дело причислить себя к оригинальным самостоятельным тридцати процентам, шансы весьма неплохи.

В общем, статья меня впечатлила. Не больше, конечно, чем времяпрепровождение с Олей и ее бедром, краешком соприкасавшимся с моим, но все-таки. Я даже написал Сереже, что прикольная статья, встряхивает, он прочитал сообщение и не ответил. Да и пошел он. Жаль, он не был безумцем, а то отрезал бы ему мочку.

После следующей смены мы собрались пойти к Олегу с примечательной фамилией Вертинский. Я знал, что это такой поэт и актер, мама даже питала симпатию к его творчеству, писал он в основном про смерть. Вся изюминка Олега с такой фамилией заключалась в том, что он много лет лечился от депрессии. Не какой-то выдуманной, а реальной, с высокими дозами антидепрессантов и попыткой суицида. Еще потерей работы и практически разводом с женой. Конечно, мне сразу захотелось заулыбаться, сказать так умно и саркастично, что, может быть, депрессия у него как раз из-за этих неудач, но Аркадий меня опередил. Он сказал, нет, сначала у него появилась его жуткая апатия, а потом уже все проблемы. Его молодая жена первое время жалела его, вытащить пыталась, но в последние месяцы все чаще оставалась в квартире своих родителей.

— Когда научатся лечить сосуды и рак, депрессии будут самыми частыми причинами инвалидизации населения, — говорил Аркадий.

А может, и к лучшему, если не научатся. Тогда обязательно еще больше повысят пенсионный возраст, и так и работать до смерти. Вряд ли мне когда-нибудь грозит депрессия.

— Если так, то лучше съездить в Чернобыль, нырнуть в реактор и заработать себе суперрак, чем быть унылым нытиком, которого обходят при встрече на улице. Да и в интернатах не слишком круто.

— Так у тебя после Чернобыля у самого депрессия разовьется. И такое бывает.

Он подмигнул мне, будто бы мы говорили о чем-то совсем легком.

Аркадий решил, что Олега нужно выгулять. Наверняка он неделями не выходил из дома. До магазина дошел — и то хорошо. Жил он, кстати, в довольно располагающем для прогулок месте, прямо у Коломенского парка. Я сказал об этом Аркадию, а он ответил, что да, а еще неподалеку есть скоропомощная больница, тоже удобно, там Олег лежал, когда порезал себя от уха до уха. Вот как. В таком случае еще удобно, что интернат, в котором я работаю, тоже не столь далеко.

Я все многозначительно молчал, ждал продолжения истории. Может, Аркадий изначально и не хотел рассказывать ее, но он был тем еще болтуном.

— В общем, слушай, Печорин. Олег уже несколько дней лежал дома один, Света, жена его, тогда уехала в Тунис. Перед отъездом еды накупила, но через три дня она ему пишет: «Олег, сходи в магазин, купи себе сосисок. По карте, которая на столе лежит, еще неделю будет скидка на соевое молоко». Еды ему не надо было, он и к этой притронулся едва ли, но сообщение его немного мотивировало. Он рассказывал мне, что соевое молоко не любил, но Света не переносила лактозу, и пили они только его. И не то чтобы он к нему пристрастился, но привык. Олег говорит, что когда ничего делать не хочется, ни в чем смысла не видно, то держаться за привычки помогает хотя бы немного. Кое-как он собрался, дошел до магазина, считал себя таким молодцом от этого, а соевого молока там не оказалось. Он пришел домой, взял скальпель и перерезал себе горло от ухо до уха.

— А скальпель он откуда взял?

Аркадий щелкнул пальцами, мол, сечешь тему. Я тут же сообразил, как абсурдно звучал мой вопрос.

— А он хирургом был, пока его не уволили.

Сдавалось мне, что суть его поступка была не в соевом молоке, Аркадию нравилось добавлять своим историям красоты и загадочности. Вот, значит, Женя, думай теперь, чего он горло-то себе скальпелем резанул. И странно, хирургом был, а убить себя не вышло. Может быть, он был плохим врачом?

Это элементарно, Женя. В игру!

— О! Он был херовым хирургом, может быть, даже пациента прикончил, или у него даже целое личное кладбище, он винится за это, и поэтому впал в депрессию?

— Его уволили потому, что он перестал ходить на работу. И если есть у него личное кладбище, то крохотное, он работал в поликлинике.

— Вообще-то я слышал, что поликлиника — одно из самых нервозных мест работы, там все выгорают мгновенно. И вообще он такой: блин, все крутые врачи спасают жизни по локоть в крови и летают на вертолетах, а я лох, сижу и рецепты выписываю.

— Летают на вертолетах?

— А, я когда пытался навестить отца в больнице — маленький тогда был, поэтому заблудился на территории — набрел на кое-что прикольное. Там была посадочная площадка, и туда как раз только приземлился вертолет. Оттуда вышел крутой врач, высокий такой, орет кому-то что-то про спасение больного, он там на носилках был, а у самого халат развевается от ветра, нагнанного винтом, прямо как у Супермена. Я тогда недолгое время даже хотел стать врачом, чтобы работать на скорой вертолетной помощи, или как там она называется.

Вдохновленно у меня вышло рассказать, я будто бы сам снова услышал шум двигателя, увидел тех важных нервных людей и почувствовал, как пекло в тот день солнце. Душно, никуда от этого не денешься, хорошо только в больничных коридорах, но как-то грустно.

— А почему твой отец лежал там? — спросил Аркадий так, будто бы это был совершенно корректный вопрос.

— А, когда он только с мамой разошелся и поехал в свой Воскресенск, нарвался там на какую-то дурную компанию, избили его и обокрали.

— Сам нарвался?

— Я тебе говорю, блин, в Воскресенске это было, там тебя на каждом шагу велосипедной цепью могут огреть!

Конечно, это было неправдой. Но мне, как москвичу, казалось, что я имею право так думать.

— Ты сказал, что пытался навестить отца?

— Детей туда не пускают без сопровождения взрослых.

Я тогда позвонил отцу, он долго молчал, а потом такой говорит, сейчас к тебе тетя Лариса спустится, отведет тебя. Я тогда впервые о ней услышал, об этой Ларисе. Какая молодец, сидела с моим отцом там, в больнице. Естественно, когда она спустилась, я уже был в автобусе и вызванивал Никиту, чтобы напроситься к нему в гости и поиграть на его компьютере в «Mortal Combat».

Вдруг на меня напало такое раздражение, что я сказал Аркадию, будто мне надо проверить сообщения, и стал листать новости в Вконтакте без какой-либо цели.

Потом я наткнулся на смешную картинку, показал ее Аркадию, он прокомментировал еще смешнее, и я отошел.

Когда мы подходили к парку, Аркаша посмотрел на телефон. Оказалось, еще полчаса назад Олег написал, что совершенно забыл о своей записи к кардиологу и он очень сожалеет, но прийти на встречу не сможет.

— Смотри, как хитер. Когда мы в тот раз виделись, Олег все жаловался, что у него сердце болит. Теперь его запись к врачу будто бы даже правдоподобно звучит.

Аркадий начал ему написывать, заставлять выйти на улицу все равно. Я нахмурился, а мало ли, Олег и правда болен и ему надо к врачу. Или вот как с соевым молоком, разочаруется, думал, обманул нас, а нет, и порежет себе горло снова, от уха до уха.

— Слушай, а как он вообще выжил после такого?

Мы сели на скамейку в парке, Аркадий сказал, что придется немного подождать, но Олег все же выйдет гулять.

— Это чудо. Оказалось, что пока Олег ходил за молоком, к нему в квартиру зашла мама Светы. Тихая женщина, немного глуховатая, поэтому даже не услышала, как тот вернулся в квартиру. А с его стороны ему так все было безразлично, что он не увидел ее туфель у входа. Она успела стукнуть его по руке, пока он резал себя, рану ему прикрывала, пока скорая ехала. Она потом навещала его не только в больнице, но и в психушке.

— Ничего себе теща, неужели все анекдоты про них остались только в мире Петросяна?

У Аркадия горели его черные глаза, прямо как мокрые камушки, сейчас собирался сказать что-то прикольное.

— А знаешь, в чем чудо? Они со Светой сошлись потому, что он ее маму спас. Она пришла к нему на прием тяжелобольная, а у нее были проблемы и с документами, и с деньгами, и с волей. Диагноз какой-то сложный. Так он оббегал, обзвонил всех, кого знал, нашел ей лучших врачей, устроил в больницу, контролировал все лечение. Он тогда активный был, кроме поликлиники работал еще в частном центре и снимал видео для студентов-медиков. У него тогда и со Светой времени не было встретиться нормально, а матери ее так помог. Когда выкроил минутку, то вмиг ее обаял, они поженились через месяц после того, как мама выздоровела. Так вот, он ей жизнь спас и заслужил чудо: она спасла его в ситуации, где это почти невероятно.

Какая-то эзотерика про карму началась. Мне сразу захотелось заулыбаться, начать подтрунивать над Аркашей, но у меня еще оставались вопросы.

— Так он, наверное, не хотел, чтобы его спасали. Он же только соевого молока хотел, а жить нет.

— Говорит, полечили, и снова хотел. Сейчас кажется, что лукавит, но бывают у него периоды, когда он радуется жизни более чем.

Ждать пришлось долго. Мы уже оба обалдели от солнца, жарило сильно, я все думал, почему в детстве кепка казалась крутой вещью, а сейчас покупать ее не тянуло. Вокруг нас прыгали какие-то птицы, Аркаша нашел замусоленный бутерброд в пластмассовой банке, который провалялся в его рюкзаке дней пять, и выпотрошил его то ли скворцам, то ли грачам: оказалось, мы оба стопроцентно различаем только голубей. Марат бы точно знал, что это за птицы, наверняка он даже говорил мне, а я не слушал. Он-то теперь полярных сов бутербродами кормит или еще каких-то гагар. И песцов, конечно.

Когда я уже подумывал оставить Аркадия и пойти купить сигарет и каких-нибудь более свежих сэндвичей, Олег, наконец, появился. Это был мужчина лет тридцати, тощий, остроносый, с седеющими не по возрасту бровями, весь скрюченный, ни за что не примешь его за хирурга. Какой-то неудачливый преподаватель литературы, который берет с собой на работу банку кефира и черный хлеб с солью. Может быть, даже праведник какой-то, только века так из десятого. Тонкие губы были опушены, глаза застывшие, нес на своем горбу все тягости мира. Одет он был в черную водолазку, жаркую не по погоде, которая явно была из его прошлого, не по размеру, подул бы мистраль ему в лицо, и то бы она не смогла прилипнуть к его животу.

Я подумал, если выпрямить его, оживить лицо, может быть, что-то бы из него и получилось неплохое.

— Здравствуй, Аркадий, — сказал он, подходя. Походка у него была какая-то ватная, еле ноги передвигал. На меня он даже не обратил внимания.

— Привет, а это Женя, мой друг.

Эти слова меня всегда немного удивляли. Я протянул руку Олегу, он немного помедлил, прежде чем пожал ее. Можно принять такое за пренебрежительный жест, но, наверное, не в этом случае.

— Ну что ж, показывай свои анализы, — обратился он к Аркаше. Интонация голоса у него была монотонной, из-за этого даже не блеклой, а какой-то вычурной. Так говорили некоторые женщины в интернате.

Я, конечно, на секунду подумал, что это какая-то шизофазия, но Аркадий действительно полез в рюкзак и достал из него бумажки.

Олег смотрел на анализы долго. По его застывшему взгляду я понял, что он просто задумался, а может быть, слушал белый шум у себя в голове. Потом он немного ожил, пробежался взглядом по табличкам и заключил:

— У тебя инфекционный мононуклеоз.

Звучало как-то жутко страшно. Я сразу представил Аркадия в больнице с кучей капельниц, белого как простыня, провалившегося в подушку. Мы так с ним сдружились, столько он всего для меня сделал, а теперь он умрет. Я буду до последнего ходить к нему в больницу, кормить с ложечки и как-нибудь здорово изменюсь после его смерти.

— А что такое инфекционный мононуклеоз? — спросил я.

— Болезнь поцелуев, — ответил Олег и снова надолго замолчал. Я все ждал продолжения, а он рассматривал носы своих старых кроссовок. Аркадий не нервничал вообще, казалось, что ему все равно, что он в смертельной опасности. Он покусывал нижнюю губу и смотрел на Олега, будто ожидая от него чего-то волшебного. Но Олег так и молчал, пока я сам не спросил снова:

— В смысле, болезнь поцелуев?!

На этот раз он откликнулся сразу.

— Передается воздушно-капельным путем, часто со слюной, поэтому так и была названа. По-другому, болезнь студентов. Нет, это не из-за высокой половой активности молодых людей, а потому что в более позднем возрасте почти у всех людей уже есть антитела, заболевает, в основном, молодежь.

Поганая молодежь, целуется с кем попало и заражает друг друга. Он сказал это слово так, будто бы сам не относился к ней никаким боком.

— Ну?!

— Возбудитель — вирус Эпштейн-Барра.

— А симптомы-то какие?!

Наконец, Олег поднял на меня взгляд. Его глаза осветило солнце, и они показались мне ужасно сухими, хотя и были полны печали, но она будто бы не накапливалась, чтобы вылиться вместе со слезами, а сушила его изнутри.

— Скорее всего, ничего страшного, пройдет быстро и без последствий. Ну, ангина немного будет, лимфоузлы да печень с селезенкой увеличатся. Может, пожелтеет немного, да и то вряд ли. Все хорошо будет.

Потом он опустил голову и пробормотал уже себе под нос.

— Хотя всякое бывает.

Была в этой фразе будто бы какая-то драма всей его жизни. Всякое бывает — соевого молока не оказалось, а ты порезал себе горло. Я так занервничал из-за инфекционного мононуклеоза Аркаши, что и забыл, что Олег с собой сделал. Наверное, в водолазке он ходил потому, что скрывал свой шрам. Голос его был с отчетливой хрипотцой.

— Пропальпировать бы твою печень и лимфоузлы, да какой смысл. Тебе бы к инфекционисту идти.

Он еще раз взглянул на анализы.

— Хотя, судя по всему, ты уже ходил к нему.

Аркадий тут же забрал у него бумажки, как-то особенно небрежно запихнул их в рюкзак, здорово помяв.

— Огромное спасибо, Олег! Страшно было идти к врачу, а теперь схожу обязательно. Расскажи нам, как ты?

Тут я понял, что Аркадий фальшивил. Я не знал, где конкретно, но в чем-то он точно только что нас обманул. Мне стало заранее обидно.

— Стыдно ужасно. Включил я вчера телевизор. Смотрю, показывают человека в инвалидной коляске, и думаю, у людей рук нет, ног нет, а бывают счастливые. А я что? Ну как я могу лежать на кровати целый день, себя жалеть, когда в мире такое бывает?

Он покачал головой, взгляд его был устремлен куда вдаль, дальше виднеющейся автострады, дальше солнца, совсем в глубокий холодный космос.

— Думал, встану сегодня, Свете позвоню, с тобой встречусь, пойду работу искать. А так и лежал в кровати.

Мне хотелось спросить, чего же не встал, хотя у меня и было понимание, что это несколько жестокий вопрос.

— Уговаривал себя, ругал. Я знал все, что надо, что нет у меня воли. Но какого-то импульса не хватало, вроде бы и надо, а вроде бы и хер с ним. Не способен я с женщиной жить, не способен любить, не способен лечить. Еще и этот шум в голове. Шорохи, скрипы, даже в грудь отдают тяжестью. Будто бабушкин утюг проглотил. Старый такой, знаете?

О грусти своей ему хотелось поговорить, но, несмотря на поток слов, все равно как-то без энтузиазма.

— Когда это закончится?

Я надеялся, что он имеет в виду свой тяжелый период, а не саму жизнь. Он спрашивал не у нас, знал, что ответа нет. Однако у Аркадия он всегда находился, и на этот раз мне показалось, что довольно циничный.

— Так, может быть, врачи в диспансере знают? Давно ты у них был? Таблетки еще пьешь? Может, поменять надо?

— Да, я тоже об этом думал. Сам хотел прочитать про все эти психотропы, еще не сделал это. А так — принимаю, что есть.

— Сам говорил, что в тот раз тебе в больнице помогли. Давай поднимайся, отведем тебя в диспансер.

— Так за паспортом придется вернуться сначала.

Для него, как я понял, это было большое дело, может, даже неподъемное.

— Может быть, завтра схожу, — наконец, заключил он.

— Завтра? Супер, зайду за тобой в десять утра и пойдем.

Олег не был впечатлен энтузиазмом Аркадия, он только плечами пожал. Аркаша был тимуровцем в моем постсоветском представлении, опекал всех тех, кто сам себе не мог помочь. Я надеялся, что он дружил со мной не поэтому.

Мы довели Олега до дома, это вышло медленно и как-то механически. Такое он был приведение, не страшное и не веселое, а едва заметное в мире живых.

Перед тем, как зайти в подъезд, Олег поднял голову и посмотрел в небо.

— Солнце светит, хорошо, — вот такое вот наблюдение, не эмоция.

И я, в принципе, понимал, что если отрежу ему мочку — ничего не изменится, ему будет как бы все равно.

Когда мы только разошлись, я тут же спросил у Аркадия, стараясь не выглядеть слишком озабоченным:

— И что, ты скоро пожелтеешь, посинеешь и опухнешь?

— Это ты спросил потому, что я собираюсь написать статью про конфликт в Украине?

Мне было смешно, но я показал ему средний палец. Нечего так обходиться с моим беспокойством.

— Олег жутко совестливым мужиком был раньше. Не мог он оставить меня в беде, а так его на улицу не вытянешь. Вот я и посмотрел в интернете диагноз, который можно по анализам поставить. Чтобы, понимаешь, он еще себя важным почувствовал.

Ложь во благо — это про него.

— Мог бы и меня предупредить.

— Откуда мне знать, хороший ты актер или нет?

— А я, может, и хороший актер.

Аркадий махнул рукой.

— Так что можешь не волноваться, целоваться и пить я могу, как и раньше.

Я знал, он улыбался, скалился даже немножко, но я отвернулся от него и этого не видел.

— Все равно у тебя печень опухнет, если не сейчас, то потом.

— Нехороший лживый Аркадий, пусть пожелтеет и умрет, — сказал он и слегка толкнул меня в плечо. Я думал, конечно, разозлюсь еще больше, но отпустило.

— Слушай, ты вообще думаешь, я, что ли, тварь такая, отрезать уши у слабых?

— Я тебе просто предлагаю варианты. Может быть, и правда не самый плохой, Олег бы не расстроился из-за уха больше, чем, в принципе, сейчас.

— Все равно как трахнуть пьяную спящую девку.

Аркадий приподнял брови, вроде он был согласен со мной.

А казалось бы, пытался убить всего себя, чего ему ухо. Но все же я был не таким.

— А с депрессией чего? — спросил я.

— А? То есть?

— Ну, чего ты там думаешь про нее?

— Тяжелая болезнь. Вроде руки-ноги целы, как говорил Олег, а все равно болеешь. И сердце стучит без перебоя, а зря, кажется. Понял?

Да это я и без него понял. Мне хотелось услышать другое, и меня раздражало, что Аркадий этого не понял. А называл себя еще эмпатичным человеком.

— Ты полностью веришь в депрессию или нет? — напрямую спросил я.

Он так насмешливо заулыбался, словно бы я сказал какую-то устаревшую глупость, например, что женщина должна варить борщи целыми днями, а гомиков нужно лечить электрошоком. Да я сам понимал, что вопрос из этой области, но не совсем же. Про другие такие темы кричат через пост в твиттере, ну а тут-то, наоборот, частенько на депрессию ругаются, говорят, что это нытье, слабая воля, истерия даже.

Аркадий посмотрел на меня и смягчился в лице.

— Слушай, вот ты общаешься со своей воздыханной с мединститута, должен иметь какие-то представления. Значит, Олег шесть лет учился в университете, в котором, боже, я молюсь за это Асклепию, нельзя просто так просидеть штаны. Потом он прошел два года ординатуры по хирургии, тоже, мне сдается, не самое халявное место. Потом работал в поликлинике, но тут уж можно предположить, что спустя рукава, допустим. Потом он потратил все силы на то, чтобы спасти незнакомую ему женщину. Скажи мне, мог ли он быть настолько ленивым, чтобы сейчас слезы лить и лежать на печи дома?

Я вроде и сам это понимал, но мне хотелось, чтобы кто-то озвучил это умозаключение за меня. Мне стало немного легче. Нет, не потому что люди страдают, а потому, что человек имеет право на боль, которая не требует осуждения. То есть никакая боль не должна быть порицаема, но до этого, мне, наверное, еще предстояло дойти.

— То есть все малолетки, которые ноют, что они ничтожны, одиноки и нелюбимы, на самом деле в депрессии?

— Определенно нет, — он сказал это так категорично, что я снова запутался.

— Но некоторые?

— Некоторые. Как говорил великий Ленин, нельзя верить тому, что пишут в интернете.

— Ты же сам ведешь блог.

— Самый правдивый на свете.

— Хватит выпендриваться. Ты лучше скажи мне, какой процент людей вокруг в депрессии?

Аркадий выставил указательный палец, чтобы я ждал, и полез в телефон.

— В США, согласно данным Американской психиатрической ассоциации, депрессией страдает девять процентов населения, — зачитал он. — Но я думаю, это не точно.

Мне уже захотелось перевести тему, Аркадий задолбал меня своим непониманием. Я закурил и ускорил шаг, будто бы собрался к мусорному баку, чтобы выбросить целлофан от пачки.

— Послушай, Печорин, — мягко сказал он, догоняя меня. — Я показал тебе крайний случай, человека, который, только может быть подходит для нашей ведьмы. У меня есть и другие знакомые, которые, как мне кажется, не могут полноценно радоваться жизни, но я не уверен, что у них прямо депрессия. Я же тебе все-таки не доктор. В любом случае вокруг много апатичных и печальных людей, но они бы точно не хотели лишиться своего уха.

— Мочки уха, — зачем-то поправил я. На этом мой внутренний конфликт был исчерпан. Оставалось только Олю спросить, чтобы закончить это дело.

Вечером я так и поступил. Я рассказал ей об Олеге. Она была неожиданно (правда только немного, ведь характер у нее был дурной) резка.

«Может быть, он вообще шизофреник».

«Есть форма шизофрении, которая протекает примерно так».

«Это надо его смотреть».

Важная жутко. Потом ее резкий тон будто сменил оттенок.

«А вообще бывает, когда кто-то кончает с собой и без предвестников в виде такой заметной депрессии. Иногда они убиваются просто по тупости».

Я сразу понял, что в этом есть какое-то личное переживание. Сначала я ждал, пока она сама поделится, но Оля молчала.

Тогда я спросил:

«Что-то случилось?».

«С чего ты взял?».

Несмотря на все мои мягкие увертки, что, может, мне показалось, что у многих медработников мог быть какой-то такой опыт, она не призналась.

Да может, это я возомнил себя таким понимающим, и все было хорошо у нее. Я больше не лез Оле в душу. Всякое ведь бывает.