10. Черная мамба
К следующей смене я набрал целый мешок игрушек. Хорошо, что у нас был большой балкон и мои друзья детства до сих пор там пылились. Хорошо, что папа тогда обожал меня больше жизни и у меня было полно игрушек, я долго отбирал те, которые могли понравиться и девчонкам. Они, конечно, немного устарели. Мне хотелось подарить самых глазастых котиков и щеночков с нежной шерсткой, о которых мечтает каждая первоклассница. Но пока выбора у меня не было.
Вот нарисую игру про Горацио на все платформы, прославлюсь с ней, стану получать миллионы и накуплю всем девочкам в интернате умилительных игрушек.
Еще я снова забежал к Тане за куклой для Земляники. К тому же купил зубную пасту и выпросил у мамы колготки. В общем, я был экипирован с ног до головы.
Тем не менее для меня было очень волнительно раздавать игрушки. Вдруг бы я не предложил подарок кому-то, кому тоже хотелось играть. С одной стороны, я мог сразу принести побольше игрушек на этаж, но тогда могло выйти так, что кому-то достанется два друга, а кому-то один. Или кто-то хотел мышку, а получил зайца. Так я не хотел никого обижать.
Однако в этой ситуации речь шла не обо мне.
И снова перед входом в интернат меня накрыла маленькая волна паники. Я строчил Аркаше сообщения одно за другим, рассказывал ему какой-то дурацкий сон, который мне снился сегодня, лишь бы только что-то писать. Эта тревога охватывала меня только перед входом в интернат, когда я вливался в работу, все проходило.
Я пришел немного заранее, поэтому у меня еще было немного времени до начала подготовки к завтраку. Я долго-долго считал, сколько игрушек стоит взять на этаж, где жила Земляника, на всякий случай прихватил на одну больше и побежал по девочкам.
Мне повезло, и первой, с кем я столкнулся, была именно Земляника. Она ничего не забывала.
— Ты принес куклу? Принес?
Я вытащил Барби, которую лично одел в разноцветное пышное платье с цветами, чтобы она была как принцесса. Когда я пришел к Тане за ней, она сначала вынесла мне эту куклу в джинсах и топике, но я сказал, что так не пойдет. Мы перерыли все ее запасы одежды для Барби, и я выбрал самое принцессино платье. Таня мне сказала, что ей и ее подружкам в детстве, наоборот, нравились куклы в современной одежде, но это была брехня. У меня вон в школьные времена висел плакат, где Брюс Уэйн красовался в костюме Бэтмена, а не унылого бизнесмена.
Но у Земляники мне не удалось выяснить, какая одежда ей больше нравится. Она радостно рассматривала куклу с полминуты, а потом вместе с ней убежала к себе в палату.
Я прошелся по другим девочкам, вскоре они столпились вокруг меня кружком. Особенно радовалась игрушечному Крокодилу Гене Вася Василенко, попросила меня принести еще и Чебурашку. Я ответил туманной формулировкой, что, конечно, я поищу среди знакомых. Оказалось, что я забыл про одну девочку, но у меня отлегло от сердца, потому что я взял лишнюю игрушку. Но потом меня ждало два других удара.
Ко мне подошла женщина, я ее особо не знал, но она уж точно не ассоциировалась у меня с теми, кто играет в игрушки. Вроде бы голосов она не слышала, но была из этой компании. У нее были длинные седые волосы, она немного напоминала индейца. Имени ее я не знал.
— А мне игрушку дайте, — интонация у нее была не то что бы требовательная, но какая-то высокомерная.
— К сожалению, я уже все раздал, они закончились.
— Но мне тоже нужна игрушка. Я вам заплачу, только принесите мне игрушку.
Когда она сказала про то, что заплатит, мне вдруг стало стыдно и невероятно обидно. Я даже не мог понять своих чувств, только надеялся, что никто другой из медперсонала не услышал ее фразу.
— Да если бы у меня была, я бы вам и так отдал, что вы.
— Вам жалко, что ли?
— Да у меня просто сейчас с собой нет. А вы вообще играете в игрушки?
— Нет.
— Тогда вам зачем?
— На память.
— Слушайте, я вам в другой день обязательно принесу. А сейчас извините.
Я отошел от нее, теперь я был как в воду опущенный. Все-таки я кого-то обидел, и, самое ужасное, что я тайно считал ее просьбу капризом, ведь есть же девочки, которые действительно могли поиграть, а ей зачем. Впрочем, слово «каприз» было не слишком уместным по отношению к проживающим в интернате.
Мне хотелось поскорее уйти с этажа, но у дверей я снова встретил Землянику.
— А мне мягкую игрушку?
Какой же я дурак, не подумал, что Барби не заменит плюшевых зверят, ей тоже хотелось.
— Ксюша, прости, у меня сейчас больше нет. Я тебе в следующий раз принесу.
Она не расстроилась, приняла как должное.
— Завтра принесешь?
— Нет, только через два дня.
— Через два дня?
— Да. Мишку принесу.
— А коровку принесешь?
— Мишку не хочешь? Коровку посмотрю.
— Посмотришь?
— Да-да, Ксюша.
— С выменем?
Она меня немного поразила. Во-первых, это слово было довольно сложным, а во-вторых, ну, я бы не хотел себе игрушку с выменем. Но дело хозяйское.
— Я посмотрю, Ксюш, хорошо? Если будет с выменем, принесу тебе.
— Да, — протянула она. Глазки у нее светились.
В общем, удовлетворения от процесса раздачи подарков я не получил. Плюс теперь передо мной стоял сложный выбор. У меня еще оставались игрушки, я мог бы принести одну той женщине, похожей на индейца, а другую Землянике. Правда, коровки с выменем у меня не было, но какого-то другого друга я мог захватить. Но это поставило бы меня в очень опасную ситуацию. Мне могло не хватить игрушек для девочек с острого этажа. А там обид и слез было бы еще больше.
В любом случае это была проблема Жени не этого момента. Мне нужно было бежать на этаж, на котором я работал сегодня, раздачу игрушек пока пришлось отложить. Ждать мне суда еще весь день.
Я был так сосредоточен на игрушках, что напрочь забыл, что сегодня мы с Олей работаем на разных этажах, и я намеревался заскочить к ней в кабинет. Теперь я остался один на этаже из всего медперсонала, медсестры сюда приходили только кормить девочек лекарствами. То есть Оля появится, но по опыту я знал, что, пока она делает уколы и раздает таблетки, Оля жутко серьезная, к ней вообще не подступиться.
Поэтому я написал ей.
«Напишешь, когда соберешься выходить на улицу покурить? Хотел кое-что спросить».
Что именно, мне еще предстояло придумать.
Она, видимо, уже была жутко занята, поэтому ответила не сразу.
«Ты один на этаже работаешь сегодня. Тебе нельзя оставлять свой пост».
Блин. Тем не менее я тешил себя надеждой, что она увидела расписание не случайно, а намеренно посмотрела, где я сегодня работаю.
Я провозился, поэтому с жительницами этажа я толком не успел познакомиться и даже рассмотреть, мне нужно было срочно раздавать завтрак. Единственное, что я сумел отметить: этот этаж был еще тише, тут были, в основном, женщины старше моей мамы. Еще не старые, но близились к тому. Не все, конечно, так, в общей массе.
Одна женщина помогала мне раздавать еду, когда большинство уже сидело за столами.
— Все на месте? — спросил я, когда мы уже накладывали последние порции. Она внимательно осмотрела столовую.
— Беллини нет. Сейчас позову.
— Кого?
В коридоре раздался стук каблуков. Я выглянул туда, и у меня отпала челюсть. На высоченных шпильках по коридору шла шикарная женщина, по-другому было сложно сказать. То есть она была даже слишком шикарная, на грани комедии, но еще не выходя за нее. Ее бронзовый загар светился, а светлые крашеные волосы отливали искусственным серебром. Сама она была тонкая, длинная, тело — одни гибкие мышцы, ни грамма жирка. На ней было платье, которое спереди открывало длинные стройные ноги, а сзади летело за ней прозрачной мантией. Когда женщина подошла поближе, я рассмотрел ее яркий макияж с прорисованными губами и полукругом теней на веках. На вид ей было от тридцати до сорока.
— Мы с вами еще не знакомы. Инна Рафаиловна Беллини, — у нее была очень хорошая артикуляция, она, словно диктор, выговаривала каждое слово, используя по максимуму всю мимическую мускулатуру. Беллини протянула мне тонкую руку с выступающими сухожилиями. На каждом пальце — кольца, а ногти накрашены ярким сиреневым лаком.
— Евгений, — я пожал ей руку. От нее запредельно сильно чувствовались духи.
— Очень приятно, я думаю, ты будешь не против перейти сразу на ты. Ко мне можно обращаться Беллини или просто Инна. Можно тебя называть Женей?
Я закивал.
— Как ты закончишь все процедуры с завтраком, мы с тобой поговорим. Я здесь староста отделения, и я введу тебя в курс дела, ты, как я понимаю, здесь человек новый.
— Да, здорово, я бы хотел быть в курсе. А теперь садитесь, садись, мне нужно еще всем чай разлить.
Как я был удивлен и как робел от нее. Пока я разливал всем чай, я поглядывал в сторону Беллини. У меня закрались подозрения, а не трансвестит ли она часом? Вот это была бы история.
Я весь завтрак порывался написать Оле и спросить про Беллини, но останавливал себя, потому что хотел сам расследовать это дело. Беллини сидела одна за столом, казалось, она больше никого не подпускала. В какой-то момент она повернулась к одной из девочек.
— Наташа, сухофрукты очень калорийные. Если ты все еще хочешь выглядеть стройной и красивой, как я, немедленно отложи их в сторону. На змее жира не бывает.
Я посмотрел на тарелку Беллини, она выковыряла всю курагу из рисовой каши и отложила в сторону.
— Хорошо, Инна Рафаиловна.
Она не отвлекала меня, пока я убирал со столов и мыл посуду. Когда же дел не осталось, я снова услышал стук каблуков. Беллини села на кресло рядом со мной.
— Меня попросили быть старостой отделения, и я согласилась. При Беллини всегда будет порядок.
Она казалась очень властной и внушительной, мне и самому хотелось ходить по струнке при ней. Нет, не как при учительнице или какой-нибудь взрослой тете, а скорее как собачонке при дрессировщике.
«Женя, — говорил отец, — необязательно быть альфа-самцом. Нужно хотя бы воспитывать из себя такового».
Какой быдло-бред, папа. Только я вот какой-то даже не бета выходил.
Может быть, не как собачонке слушаться, а даже наоборот, хотелось немного порисоваться перед ней, не разочаровать, потому что она всем своим видом показывала, что она первоклассная женщина, сразу хотелось включить больше мужественности. Не для того чтобы привлечь ее, а для того, чтобы соответствовать ей.
Женя, а вдруг она трансвестит, останови этот поток.
Будто прочитав мои мысли о дисциплине, Беллини сказала:
— Я много лет проработала в органах. Но, как ты сам понимаешь, ментов бывших не бывает. В ментовских кругах я известна как Черная Мамба.
— Черная Мамба?
— Есть цитата: черная мамба — от ее укуса человек издыхает за тридцать секунд до ее укуса. Венедикт Васильевич Ерофеев, «Вальпургиева ночь», советский писатель, постмодернист, написавший несколько сакральных, революционных по своей натуре текстов. Наряду с Карлосом Кастанедой, который мне лично куда ближе.
Я моргал глазами, не слишком улавливая суть, но впечатляясь все равно. Я мог бы сказать, а я читал «Москва-Петушки», но только выставил бы себя дураком.
— Интересная цитата.
— Одно из моих увлечений, можно назвать их путями, — это эзотерика. Самое знаковое для меня произведение — это «Роза мира» Даниила Андреева.
Я чувствовал себя очень плохим репортером при очень хорошем респонденте. Все выглядело так, будто я беру у нее интервью.
Я покачал головой, что вот такого я не читал. Хотя Марат немного увлекался чем-то подобным, по крайней мере, Кастанеду читал и покупал благовония.
— Но вернемся к черной мамбе. У меня есть еще одна цитата, которая, я считаю, мне подходит по духу. К сожалению, автора я не помню, я прочитала ее среди высказываний, подходящих мне по знаку зодиака. Я — Скорпион, очень сильный знак. Иногда нужно быть ядовитой, чтобы отравились те, кто пытается тебя сожрать.
Беллини поправила волосы и посмотрела на меня, видимо, ожидая моей оценки. Хотя в общем-то с такой самоуверенностью вряд ли она была важна ей. Никогда не видел, чтобы кто-то мог употребить с лоском такую цитату из «Одноклассников».
— Тут у меня есть два комментария. За мою жизнь меня не раз пытались сожрать, и, в первую очередь, эта гиена. Но поверь, я всегда способна дать отпор. Даже в этих стенах никому не удалось меня сломать.
— Да я верю.
— И мой второй комментарий: в цитате я употребляю «ядовитая» в женском роде. С тобой я говорю тоже от женского лица, в принципе, как и с другими людьми сейчас, чтобы никого не смущать. Но на самом деле я ощущаю себя мужчиной-гомосексуалистом в женском теле.
А вот тут у меня челюсть, конечно, отвисла полностью. То есть в моей школе девчонки играли в мальчиков из аниме, которым прописывали самые извращенные любовные истории, но мне казалось это не по-настоящему, в дочки-матери уже неинтересно, хочется пофантазировать про отношения. А вот от Беллини это была какая-то более внушительная заявка. Извращенная.
Мне было жутко неловко задавать этот вопрос, но я все-таки решился.
— Но ты ведь все равно женщина? Ну и всегда была, да?
Она улыбнулась, на губах у нее был толстенный слой сиреневой помады, а щеки были ржавыми от румян.
— Меня многие принимают за трансвестита, когда я иду по улице, люди оборачиваются и шепчутся за моей спиной. К красивым женщинам липнут не только мужчины, но и сплетни. Во-первых, это из-за моего внутреннего мироощущения, а во-вторых, из-за моей андрогинной фигуры.
Беллини провела рукой вдоль тела. У меня от сердца отлегло. Все дело в том, как себя поставить. И, наверное, если хорошо играть в эти игры, то можно вызвать ощущение маскулинности даже с накрашенными губами и острыми каблуками.
— Как ты понимаешь, у такой женщины с внутренним ощущением мужественности было множество фаворитов. Я предпочитаю молодых мальчиков-метросексуалов, желательно недостаточно опытных, подходящих мне не только по духу, но и по внешности. Мы должны быть похожи по стилю. Я сама всегда за них плачу, вожу по ресторанам и, прости за выражение, трахаю тоже сама.
Тут я, конечно, поежился и задумался, объезжает ли она своих фаворитов или использует всякие иные предметы. Пикантности ее словам добавляло то, что я сам был молодым мальчиком, но, к счастью, не андрогинной внешности. Папа вместе со своими чертами передал мне какую-никакую мужественность. Я хотел бы, чтобы из его генетического набора мне досталась только игрек-хромосома.
Неловких комментариев мне помогла избежать одна из немногочисленных девочек этого этажа. Она покрыла трехэтажным матом свою соседку, но драться друг с другом они не собирались. Конфликт на этом казался исчерпанным, поэтому я мог не вмешиваться. Зато Беллини среагировала сразу.
— Так, Настя, прекратила ругаться. Еще раз услышу подобное, больше не буду тебе делать маникюр.
Вот так староста. Настя обижено на нее посмотрела, но не собиралась оспаривать.
— Ты действительно держишь порядок.
— А как же. Я, кстати, прошла курсы профессионального маникюра с правом открытия собственного салона.
Беллини вытянула тонкие руки с выступающими костями, я лучше рассмотрел ее кольца — всякие змеи и ведьмовские камни. Ногти у нее были длинными и накрашенными под цвет помады.
— Классный маникюр.
— А дай-ка сюда свою руку.
— Что? Нет, зачем?
Мне даже захотелось спрятать руки за спину, но я был уже слишком большим мальчиком для такого.
— Давай-давай, не ломайся как целка, покажи свои коготки.
Такие фразочки от нее звучали неоднозначно. Будто она должна была либо разговаривать только подобными выражениями, либо считать их ниже своего достоинства. Значит, все мы неоднозначные, амбивалентные, не вкладываемся в стереотипы других или даже кого-то одного.
Я протянул ей руку, и она с точностью хирурга осмотрела мои ногти.
— Нет, Женя, это никуда не годится. Сразу видно, что воспитывали тебя, как неотесанного мужлана, но не вышло, чувствую, что душа у тебя не такая.
Это было оскорбление по всем фронтам. Я ни за что в жизни не приписал бы себя к неотесанным мужланам, но мне было обидно, что у меня какая-то не такая душа. И не воспитывали меня так, моя мама вообще некоторую часть времени проводила за чтением европейских статей по детской психологии, она не любила неотесанных мужланов. И ногти у меня были нормальными, мама лично приучила меня к тому, что неприлично, если под ними черные месяца, я кое-как за этим следил.
— Ничего так не воспитывали меня. И ногти у меня нормальные.
Голос Беллини вдруг оживился.
— Сиди здесь, сейчас я принесу инструменты и сделаю тебе аккуратные ногти.
— Не-не-не! — запаниковал я, — Мне такого не надо!
Я понимал, что ей хотелось похвастаться передо мной своими способностями. Объективно говоря, в интернате было не так много возможностей проявить себя, но, несмотря на все мое сочувствие, я не хотел быть жертвой. Мне нужно было перевести тему.
— Кстати, а чем ты еще увлекаешься, кроме эзотерики и красоты? Расскажешь еще о себе?
Это я в точку попал, она очень хотела рассказать о себе, похвастаться, какая она замечательная, поэтому с легкостью переключилась.
— Я бы назвала свой характер нордическим, стальным, мужским. Еще немного мне близки прибалтийские страны, но весь юг мне чужд. Что касается моих увлечений — их много, все не сосчитать, но скажу так: я обожаю животных. За свою жизнь я спасла жизнь более чем полутысяче собак и кошек. Когда выйду отсюда, организую центр помощи уличным животным.
И снова она меня поразила. Она не рассказала о себе ничего нехорошего, но мне показалась довольно стервозной мадам, а тут вот какие планы. Например, про салон она ничего такого не говорила, лишь сказала, что у нее есть право его открыть.
— У меня у самой сейчас живут две собаки и два кота, все мальчики. Доберман, красивый, статный, с высокоамперной фигурой, по имени Адриан Фенри фон Веласкес, и мальтийская болонка, элегантная собачка с аристократичным лицом по имени Герцог Хенрих Бранди. Из котов: ангор с изящной шеей и миндалевидными глазами — Кронпринц Альберт Розенауэр и корат с огромными глазами на полморды, Барон Томас Вилейшис.
Какие королевские имена, не то что Женя Журавлев, стоило позавидовать. Да и описания — мне бы кто такие дал.
— Надеюсь, эта гиена ухаживает за ними, — сказала она, немного погрустнев. — Это моя биологическая мать, тварь паскудная, которая меня сюда и сдала. Знаешь, как она их называет? Дружок, Барбос, Феня и Пусик! Какой колхоз, думаю, сразу понятно, что это за человек.
А по мне — нормальные имена, такие стандартные, что в них было даже что-то стильное.
— А у тебя домашние животные есть?
— Не, но подруга оставила мне на пару месяцев свою домашнюю жабу, пока уехала на Карпаты.
Или где там ведьмы живут. У меня не было ни одной причины говорить такое, я даже не мог объяснить это самому себе.
— Оригинально. Твоя подруга, должно быть, с характером.
— Это точно.
— А фотографии есть? А как зовут?
Она снова очень оживилась. Животных Беллини действительно любила. Я представил Андрюшу у нее на руках, как она гладит его своими длинными ногтями.
— Фоток нет, но хорошая идея сделать. А зовут Андрюша.
Его имя было уровня Фени и Дружка, я ожидал, что она скривит нос, но она и виду не подала. Настоящая аристократка.
— Обязательно сделай фото и принеси показать мне.
Мне нужно было идти перестилать кровати, но было бы обидно прекращать разговор с Беллини. С одной стороны, мне не хотелось быть как те унылые обрюзгшие работники, которые протирают штаны целый день и что-то делают, только когда их шуганут, да и то с самым недовольным лицом на свете, но с другой стороны — до обеда у меня еще было время. В конце концов, не все женщины даже на своих таблетках спали днем, кому-то можно и вечером поменять.
Женя, это первый шаг к тому, чтобы растолстеть и глядеть целыми днями в телевизор, плюя в потолок.
Нет, Женя может не беспокоиться. Я же не собирался работать санитаром всю жизнь. Через несколько лет я стану программистом и тоже не буду вставать с места, но глядеть я буду не на Урганта по телеку, а на коды на мониторе.
— А ты творчеством не занимаешься? — спросила Беллини.
— Смотря что иметь в виду под этим словом.
— У тебя душа творческого человека. У тебя сильная энергетика, ее много. Ты пришел в этот мир, чтобы отдавать энергию, не забирать.
Ничего себе. Было бы круто, если бы я из своей энергетики мог делать какие-то энергетические напитки, раз у меня ее так много.
— Я рисую комикс, а еще оформление для блога моего друга.
— Я сочиняю стихи и пишу рассказы. Я сыскала популярность в интернете до того, как я сюда попала. Некоторые звезды эстрады, такие как Ирина Аллегрова и Ирина Круг, сотрудничали со мной.
Я прекрасно знал, как обращаться с творческими людьми. А она вот нет.
— А покажешь свои стихи?
— Я тебе прочитаю. Выбирай тему.
Вот это круто, написать столько стихов, чтобы можно было выбрать тему. Конечно, есть шанс наткнуться на кого-то долбанутого, кто назовет тему «животные Мадагаскара» или, допустим, «роботы на Марсе», и тогда не выйдет так понтоваться. Но я уж точно не хотел поставить Беллини в такую ситуацию, поэтому назвал самую избитую тему для поэзии.
— Давай о любви.
— О любви. У меня есть на эту тему восемь стихотворений, начну с «Асексуала».
Название, конечно, было не слишком про любовь, скорее наоборот. Читала Беллини вдохновленно, жестко, как она сама выразилась. В общем, слушать ее была одна радость. За ее мощным голосом смысл терялся, но по тем фразочкам, что я улавливал, что, может, оно было и к лучшему. В общем, она была такая волчица, такая сильная, временами жестокая, выходило немного блатно. И как я опять оказался в компании, где читают стихи?
Я прослушал четыре ее стихотворения, был жутко впечатлен, но мне все-таки пора было стелить постели. Я пообещал ей, что приду позже, и она приняла это совершенно спокойно. То есть как это могло быть иначе, конечно, приду как миленький.
Она была, наверное, талантливая. То есть мне не слишком понравилось то, что она прочитала, но у меня вообще со стихами отношения были довольно прохладные. В детстве меня смешило стихотворение Чуковского «Телефон», и вот до сих пор так и было. Может быть, оно даже сложило мою личность, потому что по уровню суматошности моя жизнь была какая-то такая, по крайней мере, в последнее время.
В интернате были женщины такие безликие, что им явно все было до лампочки. Взгляд застыл, лежат целыми днями в кровати, смотрят в окно или бродят по коридору, а позовешь обедать — они придут. Беллини по сравнению с ними не казалась такой пустой. Наоборот, она была полна энергии, может быть, она тоже пришла в мир, чтобы отдавать ее. И чего ее держать в интернате? Просто эксцентричный человек со странностями, мало ли таких. Но, наверно, я немного понимал в этом, все-таки я не доктор Евгений Александрович, а студент Женя.
Когда я посмотрел на телефон, то увидел сообщение от Оли, отправленное полчаса назад. Вот это Беллини меня заболтала, можно представить не так много вещей, которые заставляют моих современников выпустить телефон из рук на такое долгое время.
«Познакомился с королевой интерната?».
Знала, на каком этаже я дежурил, приятно. Мне захотелось посмешить Олю.
«С тобой я познакомился еще несколько дней назад».
Она послала мне смайлики с коронами, не разозлилась и не стала говорить, какой я лох.
«Не вижу поток вопросов о ней. Знаешь, почему у нее такая странная фамилия?».
«Почему?».
«У нее была кошка Белла. Потом она умерла, а Беллини ее так любила, что изменила себе фамилию в честь нее. Серьезно, в паспорте так и есть. Прикольно, а?».
Вот я тоже был как отец — Кочетков, а стал как мама — Журавлев. Не так уж и необычно. Может, если бы у меня жила кошка, которая была бы лучше родителей, я бы тоже сменил фамилию в ее честь.
Я быстро посмотрел в интернете, кто был такой Беллини, потому что фамилия казалась знакомой.
«А я думал, что в честь художника, композитора или коктейля».
«Если бы я называла себя в честь коктейля, то я бы была Ольга Б-52».
«А я бы Женя Ерш. Может, сходим завтра в бар после твоей работы? Или в выходные?».
«Отчество она тебе свое назвала? Она не успела поменять его в паспорте, но хочет изменить на Рафаиловна, в честь Рафаэля, своего любимого художника».
Оля, конечно, посмеивалась, но на самом деле все это было жутко интересно. Вот, может быть, отчество я и не решился бы сменить. То есть с фамилией это был просто выбор в сторону мамы, а вот поменять отчество — значит полностью отречься.
Когда я закончил с делами, уже было время обеда, а после него Оля пришла колоть женщин по расписанию. Нуждающихся было немного, в основном пациентки пили таблетки. Мне, с одной стороны, хотелось поболтать с Олей, но слишком много было всего с другой стороны. Она и чересчур деловая стала в этот момент, и отвлекать ее не хотелось, да и юбки там были задранные, а я пока был слишком джентльменом, чтобы не обращать на это внимания, как большинство медработников.
Но когда Оля закончила с лекарствами, она сама подошла ко мне. Губы у нее блестели, как пыльца феи, или, может быть, как новогодняя елка, если смотреть на нее пьяным взглядом. В общем, праздник или сказка.
— Ты Землянике игрушку принес? — Оля сказала это очень настойчиво, выделив первое слово, будто собиралась меня ругать.
— Ну, я. Кстати, не только ей, еще другим девочкам.
—Девочкам, блин. Вещи своими именами можно называть. Смотри, потом не отвяжешься от них, будут на тебя вешаться и постоянно просить принести им вещи. На шею сядут.
— Да пусть просят, у меня много друзей, буду у каждого брать и приносить.
Тут я, конечно, врал по поводу количества своих друзей. Но не хотел же я, чтобы Оля вдруг подумала, что я какая-то нелюдимая чушка, я таким никогда и не был.
— Они все равно с ними не играют, Бэмби.
— Эй, это прозвище ты взяла из «Клиники», не сама придумала!
Она сжала губы, спрятав почти все блестяшки, и посмотрела на меня как-то разочарованно.
— Дурак ты, все это бесполезно.
Оля стала какая-то хмурая и ушла разозленной походкой. Но в ней все равно осталась легкость, пружинистость, как у кошки. И чего ей периодически хотелось быть такой нехорошей? Что грызло ее там, внутри, под тоненькими ребрами, за сердцем размером с ее небольшой кулачок?
Я даже выставил ей вслед средний палец, и Наташа, та, которая не должна была есть сухофрукты, чуть не выдала меня, засмеявшись. Я показал ей жестом «тихо», и она со смешливым взглядом приложила руку к губам.
Мне хотелось подойти к Беллини, послушать еще ее стихов, но она была занята своими волосами, что-то там накручивала, брызгала разными штуками. Для меня это все было в новинку, у мамы очень послушные волосы, она просто их расчесывала — и уже была готова к выходу. К тому же длины не хватало, чтобы крутить там какие-то особенные прически. Я не стал отвлекать Беллини, прошелся быстренько по этажу, посмотрел, что у всех все хорошо или, по крайней мере, нормально, и решил пойти на риск. Подумал, ну оставлю я свой этаж на десять минут, все нормально будет. В конце концов, здесь полно взрослых людей. Ухожу же я чай иногда попить в кабинет с закрытой дверью.
Это не нравоучительная история, у нее хороший конец, ничего не случилось за мое отсутствие.
А пошел я на острый этаж, раздать игрушки. Я, конечно, опять не был уверен в своих расчетах, поэтому взял какое-то количество зверюшек в пакет, а остальными набил рюкзак. Вот если кому-то не достанется, я оп, и вытащу их оттуда.
Александры Тарасовны не было на горизонте, но в коридоре сидела незнакомая пожилая санитарка. Конечно, мне не хотелось, чтобы она видела, чем я тут занимаюсь, но у меня было не так много времени, чтобы прогнать ее.
Первой меня заметила Фадеева.
— Мам!
— Я — Женя, и я тут тебе игрушку принес, — тихо сказал я.
— Игрушку принес?! Дай сюда! — голос у нее был громким, все отделение услышало. И тут, как в компьютерной игрушке, все девочки повернули в мою сторону головы.
Фадеева подбежала ко мне, и я, как своей любимице, отдал ей леопарда, с которым не расставался в детстве.
— Еще дай!
— И мне! — крикнула Ландышева, про которую я и не думал, что ее интересуют игрушки. Не то чтобы она выглядела слишком взрослой для этого, скорее наоборот. Она первая полезла в пакет. За ней последовали другие девочки и стали вырывать игрушки у меня из рук. Не самые хорошие манеры. Моя Лунева терлась где-то в задних рядах, но были и еще поскромнее. Вон Новодворова только тянула руки вверх. Некоторые девочки хватали себе по несколько игрушек, теперь точно всем бы не досталось.
— Так, подождите, подождите, тише, ну зачем тебе две? Нет, нет, не отбирай у нее, у тебя уже есть. А тебе я сейчас дам. Только не деритесь!
Фадеева стукнула кого-то, я даже не различил, кто именно стал жертвой, и совершила обмен: не понравился ей мой леопард, хотела медведя. Пакет уже было не спасти, я сам вступал с ними в некоторую борьбу, да только быстро сдался. Из рюкзака, стараясь держать его повыше, я достал еще игрушки, сунул одну моей грустной Луневой, и, чудо, она вдруг улыбнулась. И не видел я никогда улыбки красивее, такая могла быть только у кого-то вроде Девы Марии, светлая, святая. Но любоваться долго я не мог, другую игрушку я сунул Новодворовой и мельком заметил, что у нее какая-то новая ссадина на лбу. Оставшиеся я отдал тем, кто тоже не успел вытащить хотя бы одного друга из пакета. Через пару минут почти все девочки разбежались по своим палатам, может, играть, а может, и прятать подарки. Я был жутко взволнован, все прошло плохо, я не хотел устраивать такой хаос, будто у водопоя в саванне. Неподалеку от меня осталась только Фадеева, она рассматривала своего медведя. Он выглядел совсем как новый, я с ним и не играл.
Теперь мне требовалось немного утешения.
— Как ты его назовешь? — спросил я ее.
— Маша.
Ну что ж, имя и правда все еще было хорошим.
Когда я уже собирался уходить, ко мне подбежала Ландышева. Походка у нее была еще ничего, а вот бегала она смешно, как будто бы ее нарисовали для веселого мультика, где все подскакивают от радости при движениях.
— А еще принеси игрушки, — сказала она, потянулась ко мне и влажно поцеловала в щеку.
— Ой, принесу, принесу, обязательно, — я мягко от нее отодвинулся. Мне уже пора было уходить, а она все стояла у двери.
— Ну иди, поиграй.
Но это не действовало. Пришлось ее обойти и закрыть дверь прямо перед ее носом. Я успел заметить осуждающий взгляд пожилой санитарки. Прибавил я ей хлопот, устроил беспорядки. Да что поделать, это ее работа.
Я вернулся и забился в прачечную, сидел там на уголке стиральной машинки. Я написывал Аркадию, рассказывал, как все нехорошо вышло с раздачей игрушек. Он что-то там отвечал мне, что в детском доме они привыкли бороться за каждую вещь, за внимание, капельку любви, но мне было все равно, что он говорит, это все были слишком очевидные вещи и без него. Мне важно было рассказать, и, когда я угомонился немного, то написал ему и про Беллини. Он среагировал на нее очень живо, сказал, что у него есть знакомый поэт, который издавался в каких-то журналах, она может написать ему, вдруг тот поможет продвинуть стихи. Самым удивительным для меня было то, что есть журналы, в которых печатают стихи. Я и в существование самих журналов не слишком бы поверил, если бы мама всю мою жизнь не оформляла подписку на «Вокруг света». Мама была вполне себе современной женщиной для своего возраста, читала новости в интернете, но это была ее традиция. Ее мама, моя бабушка, всю жизнь их читала, но и она делала это не первой в нашем роду. Значит, до этого еще ее мама и даже бабушка. Даже во время войны ничего не было, а журналы приносили, на плохой такой газетной бумаге. Иногда их, правда, приходилось пускать в растопку, но это случалось нечасто. Может, и я буду выписывать, когда мама постареет или еще чего. А мои дети будут писать слово «журнал» с твердым знаком на конце, таким древним оно будет казаться. Ну, может, внуки.
Когда я вышел из своего убежища, Беллини была свободна и почитала мне еще своих жестких стихов. Некоторые были про неволю, и я спросил у нее, сидела ли она в тюрьме. Она кивнула, но сказала, что принудка куда хуже. И еще я выяснил, что у бандитов строгие правила чести, и что даже менты часто с ними сотрудничают, знают, что в определенных вопросах не обманут.
В документах врачи называли девочек ПСУ — получатель социальных услуг. Может быть, это и лучше, чем «больной», но все-таки как-то слишком безлико. Тем не менее и у себя в голове я иногда употреблял это слово. В общем, когда ПСУ поужинали, у меня совсем не осталось дел. Я сидел в коридоре и посматривал телик вместе с бабулями. Вроде бы им было безразлично, что там идет, да и я не слишком заморачивался этим вопросом. Смотрели мы с ними какой-то сериал про следователей. В это время Беллини подошла ко мне с пилочкой для ногтей и всякими другими штуками, уселась рядом со мной и взяла меня за руку.
— Отказа я не приму.
Ой как мне было стыдно. Она пилила мои ногти, резала кутикулу, терла их какой-то щеточкой, прямо пыточная машина, только без боли. Она предлагала еще накрасить мне ногти прозрачным лаком, основой — теперь я знал и такое применение этого слова — но я категорически отказался. Результат мне, в принципе, нравился, руки у меня стали, как у хорошо прорисованного персонажа игры или аниме, но все равно это казалось не слишком приемлемым.
Когда Беллини закончила, она сказала такую фразу, после которой я перестал жалеть об этом мероприятии:
— Я делаю маникюр только людям, которые мне нравятся. Быть для кого-то особенным — это вторая ступень в пирамиде после быть любимым.
Так мне стало приятно, что я нравился такой впечатляющей женщине.
Потом, правда, я выдраил с едким моющим средством всю ванную комнату руками в надежде испортить свой маникюр хотя бы немного. Я прочитал в интернете, что это нормально и даже хорошо, когда мужики ухаживают за ногтями. То есть я и сам это знал, но мне хотелось подтверждения. Но я все равно надеялся, что этого никто не заметит.
Но стоило мне переступить порог родного дома после смены, как мама схватила меня за руку и стала расспрашивать. От нее не скроешься. Впрочем, больше некому было замечать, а при маме почти никогда стыдно не бывает.