8. Земляника
Я проснулся оттого, что кто-то давил мне на грудь. Сначала я подумал, что меня завалило камнями в пещере, как Геракла, Зену или еще какого-то древнего во всех смыслах героя. Но потом я быстро сообразил, что на мне что-то живое, оно меняло интенсивность своего давления. Коленки, острые коленки, это точно были они. Коленки какого-то чувака, который пришел из леса, потому что жутко пахло болотом. Из-за своего сонного состояния я не сразу догадался открыть глаза, а когда сделал это, то понял, что зря.
Зоя-ведьма сидела на мне, упираясь коленками в грудь. Спину выпрямила, голову опустила и смотрела на меня сверху вниз. Моим первым импульсом было скинуть ее с кровати, но, кажется, она предугадала его. Зоя вцепилась когтистой лапкой мне в плечо.
— Ты уже нашел безумца, — сказала она. У меня в голове промелькнули лица Фадеевой, Луневой, Новодворовой, Гусевой, других девочек, Лехи, Владимира.
Ведьма смотрела моими глазами и заставляла меня видеть то, что ей нужно. Такое вторжение в мое личное пространство меня крайне задевало. Если честно, то и пугало жутко.
— Выбирай, — зашипела она.
Девочки, которые никому не пригодились или всем надоели, парень, готовый ради нелепой цели калечить себя, или мужик, который мне просто не понравился?
— Ты дала мне больше времени! У меня оно еще есть, я могу найти кого-то, кому не жалко отрезать ухо! — закричал я в какой-то лихорадочной панике, сам себя не узнавая.
Ведьма Зоя погрозила мне кулаком.
— Смотри у меня.
Я все-таки смог оттолкнуть ее от себя, и она шлепнулась на пол.
Запах болота исчез, и я проснулся по-настоящему. Метка на руке немного зудела. Нос не дышал и болел, хотя я бы никому в этом не признался. Даже маме, что немного отдаляло ее от меня, но такова мужская доля. Я, как малыш, поковырял свой нос и вытащил оттуда несколько запекшихся кровавых корочек.
На улице пекло, башка раскалывалась, я все еще был возмущен. От всего этого я вспотел как мышь, вся грудь взмокла. Я провел рукой вдоль ключиц, собираясь стряхнуть секреты своих желез, и вдруг ко мне пришло ужасное осознание: это был не пот. Там, где на мне сидела ведьма Зоя во сне, осталась какая-то черная слизь, грязная, с комочками. Мне нужно было бежать в ванную, я вскочил с кровати и чуть не убил Андрюшу. Он распластался по полу и тоже весь был в этой черной болотной гадости.
Что же ты, Андрюша, так подставляешь меня?
Терять мне уже было нечего, поэтому я схватил грязного Андрюшу и побежал с ним в душ. Когда я чуть не перепутал его с мочалкой, то решил поставить его на дно ванны, так мы с ним и мылись вдвоем.
— Однажды я принимал ванну с Катей, а ты чего? Нужен ты мне?
Черная гадость все никак не отмывалась от него полностью, хотя потом я даже плюнул на все приличия и тер его своей мочалкой. Хотел оставить его у себя дома, да все бы запачкал. В банке тоже не пристроить — вдруг так истечет, что задохнется и помрет. Снова пришлось положить Андрюшу во дворе.
Чтобы избавиться от следов этого безобразия, я отмывал пол, стирал простыни, будто бы Золушка. Ну, или мама.
Потом я рисовал картинки для какой-то нехорошей статьи про пикап. Она была не слишком мотивирующей за день до знакомства с Олей. Итог был такой: большинство выкрученных подкатов для нее будут просто очередной историей про «какого-то имбецила в дурацком поло».
Вечером ко мне приходил Аркадий, мы с ним вели наконец-то обычный человеческий разговор безо всяких там странных историй и подозрительных личностей. Я рассказывал ему про интернат, песцов и семью, а он травил всякие смешные байки про институт и своего интересного отца. Так было приятно, я бы с ним проговорил всю ночь, да только у него появились какие-то неотложные дела и он испарился, оставив мне чувство легкого разочарования.
И не было мне надо говорить с ним всю ночь. Вовсе. Тем более на работу мне было вставать в половине седьмого утра. И мама давно пришла, то гремела кастрюлями, то читала книжку на кухне, и мне нужно было поговорить с ней хотя бы немного.
Разговор вышел пренеприятный.
Когда я проводил Аркашу и зашел на кухню, она тут же отложила книгу и взглянула на меня из-под своих очков в тонкой оправе.
—Женя, если ты продолжишь так много пить, мне придется позвонить твоему отцу.
Всегда твоему отцу, никаких больше Саш, Александров или даже Александров Игоревичей.
— И чего? Ты говоришь так, будто бы я его должен бояться? Что он, бил, что ли, меня когда-нибудь? Или хотя бы повысил голос хоть раз, с тех пор как завел себе крысу-Ларису с мальками?
Ну денег мог не дать, телефон не подарить. Это все мне не слишком надо было. Кроме того случая, если я выберу Леху в качестве донора мочки.
— Безобразие, — сказала она и надулась. Мама наверняка вела внутренний монолог, в котором она круто отчитывает меня. Но в настоящие слова он не оформлялся.
Папа не страшен. А вот мамино «безобразие» куда хуже, я даже немного побаивался его, так хотел быть хорошим.
Больше в этот вечер мы с ней не говорили. Но ночью, когда мы уже оба были в своих комнатах, она мне написала.
«Женя, может быть, тебе все-таки сделать рентген?».
«Не, все ок».
«Вдруг сломал, будешь потом всю жизнь с кривым носом ходить».
«Так круто, не?».
«Бедовый у меня сын».
«Обидно тебе. А мне вот с ма повезло».
«Больше всех вообще».
Наутро она сделала мне манку, как в детстве, все у нас снова было хорошо, хотя она еще и сердилась.
Это был приемлемый исход, потому что перед работой меня охватил какой-то мандраж, лишние переживания только усилили бы его. Вроде бы все было хорошо, я шел туда с добрыми намерениями и к тому же с большими планами по поводу Оли, но все равно не мог избавиться от тревоги. Пока курил, я написывал всем подряд, кто только мог мне ответить. Даже Никите, он прислал мне фотку, где он на какой-то крыше, откуда видно половину Амстердама. Сложно было пробраться наверх, но это того стоило, написал. Пришлось зайти в Инстаграм и полайкать его Нидерланды.
Сегодня я работал на другом этаже, здесь были совершенно незнакомые мне люди, но главное — здесь дежурила Оля. Я сразу не встретил ее, мое прибытие в новое место началось с довольно неприятной фразы:
— Вы издеваетесь надо мной?
Ее фамилия была Румянцева, как я потом выяснил. Ей было около сорока лет, она была худенькой маленькой женщиной в очках с каре (но: волосы были светло-русыми). На ней была короткая джинсовая юбка, как на девчонках из начала двухтысячных, розовые колготки и короткая блузка.
— У меня там квартира стоит, не уплачена. Все цветы завяли! И мужчина есть! Я вам тут не шизофреничка и не нянечка, чтобы детишек развлекать.
Как неловко.
— Эм, извините, — сказал я.
— Когда меня выпишут? Я просто хочу знать, когда меня выпишут?
Она была сердитая, готовая разораться или расплакаться.
— Этот вопрос вам лучше задать врачу.
Ну а что еще сказать? Никогда, ты лишена дееспособности и оформлена в интернат? Да к черту, не хотелось мне быть плохим гонцом.
Я прошелся по этажу, на противоположном конце меня ждали, наоборот, теплые слова.
— Вы у нас новый санитар? Какой вы молодец, какой красивый, умный, сразу видно — хороший. Удачи вам в работе. У нас здесь все хорошо, сами убираемся, моемся, помогаем во всем. Идите, посмотрите, как я кровать убрала, как чисто у нас в комнате. Скоро сын придет, меня навестит, он тоже умница, как вы.
Как мне было приятно, сразу и самооценка поднялась, и я почувствовал себя таким, как она и сказала, — хорошим.
Женщину звали Власова, у нее была очень вежливая хорошая улыбка на остекленелом лице, ярко накрашенные губы, высокий хвост на голове, как у первоклассницы. Я пошел за ней, и действительно, какая же аккуратная кровать и тумбочка. Больше личной мебели у них особенно не было. В палате на несколько человек — общий стол, шкаф.
После того как я накормил всех завтраком и познакомился с некоторыми девочками, я решил забежать к Фадеевой на этаж и занести ей Барби, пока не вернулась Оля. Я был юным и неосмотрительным, поэтому не сообразил, что стоит сунуть куклу в пакет, и понес ее просто так в руках. Когда я шел по коридору своего этажа, наткнулся на симпатичную девочку с короткими светлыми волосами. Она потянула руки к Барби Фадеевой.
— Подожди, подожди, это для другой девочки, — сказал я и весь раскраснелся от смущения. Ну зачем она ее увидела? Тоже, наверное, хотелось.
— А мне?
— А тебе в следующий раз принесу, — ляпнул я. Может, у Тани были еще куклы.
— Принесешь? Куклу?
— Да, да, еще красивее, как настоящую принцессу.
— Завтра принесешь?
— Послезавтра, когда буду работать снова.
— Принесешь? — она дотронулась до моего плеча, будто так мои слова стали бы надежнее.
— Обязательно! Как тебя зовут, чтобы я знал, кому передать, если вдруг что?
— Ксюша Земляника. Принесешь?
— Принесу-принесу.
Она подпрыгнула, сжимая кулаки с возгласом: «Йес! Йес!».
Я думал, что я не пальцем деланный, меня не обманешь, и Ксюша придумала себе такую фамилию. Я даже забежал в кабинет медсестер, чтобы посмотреть списки проживающих, оказалось, правда, Земляника.
Какой же я дурак, попросил у Тани всего одну Барби. Наверняка у нее их было полно, да и я мог поискать у себя игрушки. Может, девочки были бы рады и им. Мне захотелось лишить себя дееспособности и прописаться в интернат, до чего я несообразительный. Пока я спускался к Фадеевой, меня охватила новая волна страха, как та, что настигла меня перед интернатом. Раз Земляника увидела Барби и захотела ее себе, значит, и другие девочки с этажа Фадеевой могли расстроиться, что это не им. А они, к тому же, были острыми девочками.
Я, словно маньяк, сжимающий нож, держал куклу за спиной, когда заходил на этаж. Встретилась бы мне какая-то особенно мнительная бредовая больная, могла бы и вправду так подумать. Мне несказанно повезло, меня никто не заметил, и я успел проскользнуть в комнату к Фадеевой. И снова чудо, она была там, а ее соседки почти все разбрелись, на месте лежала только какая-то спящая бабуля.
— Мам! — крикнула Фадеева, заулыбалась и подбежала обниматься.
— Женя, не мама. Я тебе подарок принес, вот.
Я сунул ей Барби с таким волнением, будто дарил девушке цветы на первом свидании.
Фадеева запищала еще сильнее.
— Спасибо! — она снова кинулась мне на шею и крепко обняла. Я чувствовал себя неловко и молился, чтобы мимо палаты не прошел кто-то из медперсонала. Фадеева стала целовать меня в щеки.
— Так, так, давай без поцелуев, ты тоже очень хорошая, — я попытался отодвинуться, и для этого мне даже пришлось применить долю силы, так крепко она меня обнимала.
— Как ты ее назовешь? — спросил я, чтобы переключить ее внимание. Вдруг она думала, что я не хочу, чтобы она целовала мне щеки, потому что с ней что-то не так.
— Маша.
— Здорово. А другую твою куклу как зовут?
— Маша.
— Ну и хорошо, имя красивое.
Тут я был немного лицемерен. Мне хотелось подсказать ей еще какое-то имя, как можно было бы назвать куклу, скажем, Зина или Анфиса, но не хотелось показаться высокомерным. Вдруг Фадеева знала тысячу имен для кукол, просто ей нравилось конкретно Маша? Или в этом был какой-то концепт, который я не знал.
— Спасибо, мам! — еще раз сказала она.
— Женя, меня зовут Женя.
Фадеева попросила меня принести ей что-нибудь еще, и я, конечно, пообещал. В коридоре мне встретилась грустноглазая Лунева, и я снова ощутил себя дураком, ей тоже хотелось игрушек наверняка.
Когда я вернулся на свой этаж, то наконец увидел Олю. От нежности, за которую я ее полюбил, не осталось и следа, она стремительно шла по коридору, шлепая своими кроксами. У медсестер часто была какая-то будто бы сердитая походка. На меня она не обратила никакого внимания, и мне хотелось думать, что Оля просто меня не заметила. Когда Оля проходила мимо Земляники, она резко остановилась.
— Посмотри на себя, как чумазая дурочка. Иди переодень майку, всю испачкала в вафлях.
И снова стремительный шаг до своего кабинета, за дверями которого она скрылась.
Я был поражен. У меня появилось ощущение, будто бы она только что отвесила мне пощечину. Или даже так, проткнула меня мечом, когда я ожидал, что мы на одной стороне. Дурочка? Разве она не должна была приложить все усилия, чтобы каждая девочка здесь чувствовала себя любимой и хорошей?
Я подлетел к Ксюше, но она, кажется, не выглядела расстроенной.
— Красивая у тебя какая майка, — сказал я, рассматривая пятна шоколада на ней. Ксюша прошла в свою палату, я сначала проследовал за ней, все еще думая, что она расстроена. Земляника достала кофту и стала снимать с себя испачканную майку, под которой ничего не было. Я успел отметить, какая у нее тоненькая фигура, но вовремя скрылся, чтобы не рассмотреть чего-то большего.
Да, Оля меня серьезно возмутила. Но моя злость на нее была перемешана со страстью, и я решил, что приложу все усилия, чтобы не разочароваться в ней окончательно.
Я пошел к ней в кабинет знакомиться. Оля сидела за столом и что-то записывала в историю болезни.
— Привет, меня зовут Женя, я...
— Санитар? — резко спросила она, повернув голову в мою сторону.
Какое-то не слишком хорошее начало.
— Ага.
— Оля. Так, не могу дозвониться до разводящей. Иди быстро в процедурный кабинет на третьем этаже и продиктуй мне по телефону номера историй болезни, которые лежат на столе. Это срочно.
Она была похожа на взвинченную кошечку. Волосы лохматые и очаровательные.
— Ну ладно.
Оля ткнула пальцем с желтым лаком в бумагу, прикрепленную на доску.
— Вот номер этого кабинета. Позвонишь от Александры Тарасовны с местного телефона на этот номер и продиктуешь.
— А я как раз от Александры Тарасовны. Она говорит, телефон в кабинете сломался, сейчас мастера вызывают, надеюсь, скоро починят.
Моя ложь вышла очень естественной, хитрой и неожиданной для меня самого. Оля резко выдохнула, сморщив свой курносый носик.
— Может быть, я тебе с мобильного позвоню?
В прошлую смену я успел узнать, что на местный номер так просто с постороннего телефона не позвонишь.
— Хорошо. Записывай мой мобильный.
Так у меня появился ее номерок. Когда я сбегал по ее поручению и вернулся, я засел перед телевизором с пациентками и стал искать ее по номеру во всех возможных соцсетях. Это оказалось не так легко, поэтому я сбегал посмотреть график дежурств и выяснил ее фамилию — Московченко. Довольно иронично для фамилии с украинским суффиксом.
Вскоре от моих терзаний по Оле меня отвлекла Кузнецова. В первые часы моего пребывания здесь она показалась мне совершенно адекватной женщиной, и я все гадал, чего же она делает в интернате. Конечно, у меня еще не был наметан взгляд, но иногда даже по женщинам, которые не вели себя странно, можно было догадаться об их болезни по мимике. Ну, точнее, по ее полному отсутствию. Как я услышал от одного врача — выражение лица маскообразное. А вот Кузнецова была вполне себе живенькой, разговорчивой, книжки читала и точно не была как мои девочки, которые хотели бы игрушек. Одета она была тоже прилично, в свою одежду, а не в больничный халат, аккуратная, но не вычурная. В общем, нормальная, даже хорошая женщина лет пятидесяти. А тут, пока я мыл чашки после полдника вместе с одной неразговорчивой женщиной, она вдруг зашла и говорит:
— А вы не слышали, сколько таджиков умерло от моего холодильника?
Я сначала подумал, что это какая-то загадка, вроде такой: «Что сделал слон, когда пришел на поле он?». Я мысленно прокрутил ее вопрос у себя в голове, попробовал разобрать по хитро составленным словам (получились только «аджика» да «мерло») и понял, что проголодался, а больше ничего не понял.
— От холодильника?
— Вы не слышали? Я вынесла холодильник на лестницу, и говорят, что умерло то ли двенадцать, то ли пятьсот человек. Может, вам говорил кто-то?
Я покачал головой — ничего такого я не слышал — и она ушла. Но этот вопрос не оставлял меня в покое. Конечно, верить в такое не стоило, если бы она кого-то убила холодильником, то лежала бы в каком-то другом учреждении. Да и как можно убить холодильником? Скинуть его с лестницы на кого-то, как в мультиках? Повесить на него оголенный провод? Волновало меня другое: значит, бедная Кузнецова мается мыслью, что убила кучу людей, наверное, это не слишком приятно. Может, лекарства или врачи могут ей помочь? А вдруг ей просто нужно было толково рассказать, что она ни в чем не виновата?
Закончив с делами, я зашел в палату к Кузнецовой. Она сидела на кровати и слушала радио.
— Я уверен, что вы никого не убивали, если бы умерло столько людей, то это по всем новостям было бы, а я их читаю, ничего такого не видел, — мне показалось, что я выдвинул довольно убедительный аргумент. Но Кузнецова не восприняла его так, как я рассчитывал. Не то чтобы я думал, что ее лицо бы тут же просветлело, она щелкнула бы пальцами и подмигнула бы мне со словами «Точняк», но хотя бы глубокомысленного кивка я ожидал.
— Да говорят, что кто-то умер.
— Может, лгут. А с чего вы вообще подумали, что могли убить кого-то холодильником?
— Да у меня был старый муж, я любила его, да только в последние годы мы редко виделись. Он к себе в квартиру любовниц водил, вот я там и не появлялась. А потом он помер, я стала вещи разбирать и выставила на лестницу холодильник, думала, может, понадобится кому-то. А там стояли всякие баночки с корвалолом, валокордином, пустырником, так и написано на них было, а оказалось, он туда яд налил. Так люди начали подходить, пробовали банки, думали, там спирт, и сразу все умирали.
Довольно неожиданный исход, она меня озадачила. Но ум у меня был живой, поэтому я снова совершил попытку ее переубедить.
— Вряд ли они умерли, но если даже так, то вы ведь не виноваты. Вы же не знали, что там в банках, тоже думали, что это лекарства.
— Да не стоило его вообще туда выставлять. Я-то не знаю, что там произошло, я после этого ушла, так мне рассказали потом, что сначала таджики пришли, попробовали, тут же умерли, а потом и весь дом начал пробовать.
Вот это задачка. Я почесал голову и ушел.
Все это время я следил за кабинетом Оли, куда она выходила, чем занималась. Думал, вдруг у нее выдастся свободная минутка, но она все время была чем-то жутко занята, будто бы дедлайн кусал ее за всевозможные места. Иногда я крутился неподалеку от нее, надеясь, что она даст мне еще какое-то задание, но Оля меня игнорировала. Но я дождался счастливого случая: она вышла из процедурного кабинета и пошла в комнату, где у медперсонала хранились кое-какие вещи. Я прошелся мимо закрытой двери и услышал, что там закипает чайник. В этом кабинете был мой рюкзак, а в рюкзаке чашка, а в ней — Кощеева удача. Я имел право пойти туда попить чай точно так же, как и медсестры.
Для приличия я подождал пару минут, а потом вошел в кабинет.
— О, ты тоже пришла чаю выпить, — я совершенно не скрывал, что мое удивление было надуманным.
— Ага, — сказала Оля, не поднимая взгляд от мобильного телефона, по которому она пролистывала какие-то фото. Почему ее взгляд все время был прикован куда-то вниз? То в историю болезни, то в телефон? Где та свобода, которую я увидел в ней, когда она качалась на качелях с сигареткой.
У меня была кружка с Бэтменом, а у нее с Сейлор Мун, и у меня промелькнула надежда, что мы с ней все-таки можем подходить друг другу.
Чтобы завести разговор, я решил рассказать ей про Кузнецову, подавая историю так, будто бы я просил ее совета. Этому меня научил отец: он говорил, что человек охотнее согласится на услугу, не если ты ему помогал до этого, а если он сам уже что-то делал для тебя раньше. Я не был уверен, что подействовало, но она все-таки обратила на меня внимание.
Оля закатила глаза и отвела взгляд от телефона.
— У этой пациентки бред. Это один из его основных критериев, бред не поддается корректировке извне.
Какая она важная была в этот момент, ей самой это нравилось. Оля добавила:
— Один из критериев триады Ясперса.
Проходил я этого парня на парах по философии, да только единственное, что у меня осталось в голове, — это то, что он был пессимистом. Никак не блеснуть перед Олей. Я судорожно пытался вспомнить хоть что-то про него и откопал в памяти его имя, оно, как и фамилия, походило на что-то немецкое.
— Карл Ясперс — немецкий философ? — спросил я такой легкой интонацией, будто бы могу обсудить его работы за чашечкой чая.
— Он к тому же был психиатром. Я, кстати, тоже буду. Это я сейчас работаю медсестрой, а так вообще я учусь в институте, так что считай, я почти врач.
Вот кто тут на самом деле не пальцем деланный. Я поднял брови, будто бы был впечатлен так сильно.
— А я вообще на программиста учусь, тут так, подрабатываю. А на каком ты курсе?
— Закончила четвертый.
Судьба снова была благосклонна ко мне. Оля была всего на год-два меня старше, а может быть, если она пошла в школу с шести лет или пропустила четвертый класс, была даже одного возраста со мной. Конечно, она могла поступить не с первого раза и быть еще постарше, но я был убежден, что дамочки с таким решительным взглядом добиваются всего сразу.
А как там их добиваются самих?
Мы еще поболтали совсем немножко, потом Олю вызвали, и она помчалась к настоящему врачу.
Я снова вернулся к Кузнецовой и задал ей один очень неловкий вопрос. Он либо приблизил бы Шерлока к разгадке происходящего, либо поссорил бы меня с ней навсегда.
— А вы голоса слышите?
Может быть, эти слухи про убийство то ли двенадцати, то ли пятисот человек распространяли голоса. Тогда уже что с этим поделаешь?
Она ответила без обиды.
— Иногда слышу голос дяди Васи, он мне через приемник сигнал передает.
Она говорила не в шутку, дядя Вася, видимо, был реальным для нее человеком, а не то что «спроси у дяди Васи», «а что, работу за тебя дядя Вася будет делать»?
— А дядя Вася это...?
— Мой дядя. Любил меня страшно, мама била меня, а он мне подарки всегда приносил. Он умер, когда мне еще восемь лет было.
Сложно. Нужно было придать своему голосу нейтральную интонацию.
— А как он с вами связывается? Ну, в смысле, он же умер уже.
— С того света. Мы с ним вместе в космос летаем и спасаем тех людей, которые умерли из-за холодильника.
Красиво. Так она супергерой почти, исправляющий свои ошибки.
— А космос — это тот свет?
— Да, когда человек умирает, он попадет в космос. Там молодые люди хорошо живут в домах, а те, кто умер старыми, ходят одни по улице, и в квартиру их не пускают.
— Не слишком справедливо. А как вы попадаете в космос? На ракете, что ли?
— Да какая ракета. Дядя Вася связывается со мной по радио, я иду на кухню, выхожу через зеленую дверь, и там тоже кухня, только уже наоборот, как в отражении. Так я в космос попадаю, потом спасаю людей.
Я живо представил, как она попадает в параллельный мир, где все почти такое же, да только искаженное поверхностью зеркала. Неплохой бы фильм получился.
— А как обратно возвращаетесь? Тоже через зеленую дверь?
— Чтобы вернуться, нужно умереть там. А потом я возвращаюсь, когда мне двенадцать лет, и проживаю свою жизнь с этого возраста заново.
Вот эта интересная жизнь, многие могли только мечтать о таком. Я вспомнил о своей миссии и подумал, как бы я мог отрезать ухо у такого великого человека. То есть правда, я не издевался. Конечно, я не верил в ее историю про космос, но раз ее больной разум породил такую историю, может быть, это означало, что она могла бы тратить свою жизнь, умирать снова и снова ради исправления своих ошибок и спасения чужих жизней?
В целом-то не все у нее так плохо было. Может, она правда ощущала себя героиней. Жалко только, что винилась то ли за двенадцать, то ли за пятьсот человек.
Потом ко мне подошла Румянцева, она уже за завтраком была спокойной, а сейчас стала и вовсе интеллигентной по виду.
— Вы извините, что я так с утра, просто уже не знаю, к кому обратиться. Я же тоже женщина, у меня свои потребности есть, а у меня тут даже своей зубной пасты нет, стреляю у девочек и зашиваю себе колготки постоянно.
Это, конечно, ужасно. Про колготки я ничего не мог сказать, а вот без зубной пасты я бы точно жить не хотел. Как целоваться, если зубы не чистить? Можно было бы подумать: да а с кем тут целоваться, но до меня дошли слухи, что некоторые девочки тут встречаются с мужчинами из другого отделения. Одна вон даже выходить замуж собралась, Оля Сырникова, была у них уже много лет любовь с ее милым. Это была та красивая девушка с грубым голосом, которую я встретил первой в прошлую смену. Об этом мне рассказала лифтерша, пока что мой единственный друг среди медперсонала, поэтому я ей верил.
— Но я, к сожалению, ничего не могу поделать. Но, может быть, я могу вам хоть зубную пасту принести? И колготки?
Конечно, стоило бы обратиться к соцработнику, насколько я понимал, он должен выполнять какие-то адекватные заказы пациентов. Но раз у Румянцевой не было пасты, значит, по каким-то причинам до соцработника ее просьбы не дошли, или он не спешил выполнять заказ.
—Ой, спасибо, была бы вам очень благодарна.
Какая интеллигентная улыбочка, а с утра и не скажешь. Да и по ее короткой юбке и топу, в принципе, тоже. И вообще она была допившейся алкоголичкой, это я подсмотрел в истории болезни.
Пасту можно и дешевую купить. Да и колготки, наверное. Может быть, у мамы нашлись бы лишние.
Но радоваться, что больше никто не будет спрашивать меня про выписку, пришлось недолго. Ко мне подошла Чеканова, женщина лет под шестьдесят с корочками кожи в волосах и жестким запахом табака изо рта. Взгляду нее был какой-то мутный, но точно не пьяный, этого нельзя было делать в интернате.
— Женя, когда меня выпишут. Не могу домой хочу, Женя. Женя, помру тут скоро. Мои внутренние органы, — голос у нее переливался от громкого к тихому, почти до шепота, и говорила она, будто для этого ей приходилось преодолевать какое-то препятствие.
Эту фразу в различных вариациях она повторила еще несколько раз, ни разу не договорив, что там у нее с внутренними органами. Я пытался ее переубедить, что она не умирает, но это, наверное, было бесполезно.
Если быть честным, она мне не понравилась. Но это, конечно, не было поводом смотреть на ее ухо. Я слишком плохо ее узнал, нужно было понять получше, прежде чем хотя бы осмелиться думать в этом направлении.
Был еще неловкий случай, немного смешной, правда. Была тут еще девочка с синдромом Дауна, только она повеселее была, чем Новодворова. Звали ее Василиса Василенко, но все ее называли Вася. Ну, почти все, думаю, кроме Кузнецовой, у которой был собственный дядя Вася. Соседки Васи сказали, что она прекрасно сама все делает, а переодеться для нее вообще плевое дело. Я ей выдал чистую одежду и вышел из комнаты. Но она не завершила весь процесс, разделась и выбежала из палаты голая. Разогналась, смеется, а я схватил ее одежду и бегу за ней. Мне неловко, а ей весело, будто насмехается надо мной. Вообще она была невероятно доброй, поэтому, конечно, нет. Кое-как я ее догнал, сам весь выдохся, решил больше не пить и не курить, и все-таки уговорил ее одеться. После этого мы окончательно подружились, она показала мне все-все картинки на стенах в отделении. Рассказала, где лошадка нарисована, где козочка, а где вообще корабль с парусами. Ей я тоже пообещал принести игрушку за такой подробный рассказ.
Ушки у нее были надутые, прижатые к черепу.
Когда я ехал за компотом со своей любимой лифтершей, то снова разговорился с ней. Оказалось, она была моей полной тезкой, звали ей Евгения Александровна. От этого она стала для меня еще приятнее и роднее, да и я ей. Она рассказала мне удивительную историю. Оказалось, что Ксюша Земляника — единственная носительница такой фамилии, наверное, во всем мире. Ее, новорожденную, родители оставили на поляне посреди зарослей цветущей земляники. Там ее кто-то нашел и отнес в детский дом, рассказав эту историю. Работники приюта подумали-подумали, и дали ей фамилию Земляника, раз ее жизнь началась среди этих ягод.
Интересно, а пробовала ли она когда-нибудь реальную землянику? Вот бы ей принести.
Оля, оказалось, тоже кое-что принесла ей. В тот раз, когда я видел ее на качелях, она то ли дежурила, то ли просто задержалась, а на самом деле ее рабочий день заканчивался в четыре. Лопнули мои фантазии про то, что мы будем оба ночевать здесь сегодня. Да и те, в которых я снова вижу ее, катающейся на качелях, тоже.
Но курить незадолго до ухода она все-таки вышла. Я не мог отойти со своего этажа сейчас, поэтому смотрел на нее в окно. Она была какая-то напряженная, та былая расслабленность в ней все не появлялась. Затушив сигарету, Оля сорвала оранжевый, будто бархатный цветочек с клумбы, кажется — он так и назывался, бархотка, — и принесла его в отделение. Она сунула его за ухо Земляники, когда проходила мимо нее, и та жутко радовалась.
Поговорить нам до ее ухода так и не удалось, но зато, когда я разогнал без приключений всех женщин по постелям, я ей написал. Спросил какую-то фигню про ключ от шкафа, а потом стал пытаться вывести на разговор. Расспрашивал про институт, ей нравилась эта тема. Она мне отвечала, не слишком охотно, но все-таки кое-что
Вечер и ночь прошли без приключений. Разве что моя Земляника каждый раз, когда мы с ней сталкивались, напоминала мне про Барби, и это меня немного стыдило.
Скорее бы наступила следующая смена, чтобы я уже мог раздать всем подарки.