7. Синий платочек
В интернате я почти не спал, все лежал, прислушивался, не заплачет ли кто опять, не кинется ли оземь, не станет ли лягушоночком. Думал о всяком, об Оле, о том, как порадовать Луневу, успокоить Фадееву, попросить ту женщину прекратить говорить по-татарски. Мысли лезли ко мне в голову, толпились, выталкивали друг друга, как мои девочки, когда я раздавал им йогурты. Я подумал и о новой сюжетной линии для Горацио, и о том, как восприняли мои картинки читатели блога Аркаши и Сережи, и, конечно, о песцах. Я думал, что и дома не смогу заснуть, но как только лег в кровать, мгновенно погрузился в сон. Стресс делает с нами невероятные вещи.
Я проснулся после обеда, проспал всего часов пять, но зато почувствовал себя настоящим рабочим человеком. Мне снились женщины из интерната, очень тревожно все было. Будто бы началась Вторая Мировая Война и всех забрали на фронт, за девочками некому было ухаживать, и я, герой, пришел за ними, и мы выживали. И каждая из них была такой важной, индивидуальной, но обязательно героической.
У мамы был выходной, и я без умолку вещал о том, что видел в первый рабочий день. Мне так важно было поделиться, хотелось, чтобы она полюбила девочек вместе со мной, поэтому я жутко злился, если мне казалось, что она отвлекается и пропускает даже маленькую детальку. Когда мама обалдела от моих рассказов, я хотел пойти порисовать. Я должен был сделать иллюстрацию для какой-то статьи Аркаши и Сережи про женщин и права. Я так и не понял, оскорбительно или прилично открывать дверь перед дамой и подавать ей пальто, но мне было неохота вникать. Аркадий сам дал добро на то, что я мог особенно не вчитываться в их статьи. Я обратил внимание лишь на несколько прикольных фразочек, которые меня развлекли.
«И если радфемки выйдут на улицу крушить членоносцам черепа берцами, я выйду вместе с ними не потому, что я топлю за права, а потому, что старое доброе насилие — это всегда прекрасно для настоящего мужика».
«Женщина ты, даун, безногий ветеран или котеночек — всем плевать, тебя все равно растерзают в России. Это гейропейцы вечно задаются вопросами: а что скажут мусульмане? А что подумают трансгендеры? А не обидятся ли жирдяи?».
«И уйти, полируя чьим-то бедром стол, — мечта любого такого нормального диванного героя, который в младенчестве хотел стать космонавтом».
Я уже включил компьютер и взял перо в руку, когда меня поразила ужасная мысль: я плохой человек. До начала новой смены оставалось полтора дня, и в первую очередь я должен был найти куклу для Фадеевой. Конечно, я мог ее купить, мне не было жалко, но ведь, скорее всего, в ближайшее время мне придется искать большие деньги, и если есть шанс сделать что-то бесплатно, я не должен его упускать. Таки нет.
Такого со мной не случалось с детства, но в первую очередь я подумал о Тане. Я вспомнил, как я вполуха, будто сквозь вату, слышал, что она говорила, будто собирала вещи для детдомов, но ее затея провалилась, так как потом она узнала, что туда принимают только новое. Я набрал Танин номер. Она долго не брала трубку, я уже собирался искать ее в каком-нибудь мессенджере, когда она, наконец, ответила.
— Привет, ты дома? У тебя есть барби?
— Дома. Что? Есть, а зачем...
— Ну, ты же в нее не играешь?
— То есть? Конечно-конечно, нет.
— А как память она тебе дорога?
— Не особенно...
Я все время ее перебивал, нетерпеливый.
— Супер, тогда я к тебе сейчас зайду, заберу у тебя Барби.
Она сразу вся занервничала, испугалась. Вдруг она там была с мужиком? Например, ее мама сегодня уехала, и Таня пригласила к себе на романтик своего парня. А я ведь еще могу всю информацию слить.
— Ты не волнуйся, если тебе нужно куда-то идти, я через пять минут уже буду у тебя, а если не хочешь, чтобы я заходил, то я могу и на лестнице подождать Барби.
Я представил, как я говорил бы это, если бы был крутым парнем из американского боевика.
Я подожду тебя, куколка.
Таня сказала не торопиться, но я все равно тут же накинул куртку, надел кроссовки и пошел к ней.
Ее дом был как моложавый старик, еще брежневский, убогонький и неприветливый, зато в нем ездили два новых хорошеньких лифта с вентиляцией и огромным зеркалом для селфи.
Дверь Таня тоже долго не открывала, ее кошка Милли уже вовсю голосила под дверью, а она не появлялась.
Когда Таня, наконец, открыла дверь, я увидел капельки воды на ее коже и мокрые кончики волос. Вот чего она так возилась. После этого осознания ко мне пришло другое, которое ударило меня, словно током: ее волосы едва доставали до плеч, хотя раньше они были ниже пояса. Я все детство слушал, какая у Тани толстая длинная коса, что ни у кого таких замечательных волос нет. Я принимал это на веру и так и думал. Иногда девчонки хвастались своими прическами, и я тогда вспоминал косу Тани, сравнивал и всегда думал не в их пользу.
— Зачем ты отстригла волосы?
— Захотелось сменить прическу.
— Зря, наверное.
Я спохватился, что я невежливый, она все-таки девушка, и добавил:
— Не, тебе идет вроде. Просто у тебя же были такие крутые волосы.
Мы прошли в Танину комнату — склад книжек, исписанных тетрадей и милых фигурок. Была у нее странная традиция — каждый год она начинала новую коллекцию фигурок после своего дня рождения в зависимости от полученных подарков. Были среди них и действительно занятные, например, коллекция маленьких музыкальных инструментов, вышел целый оркестр. Поздняя коллекция, поэтому фигурки были довольно качественными, легко представлялось, как по ночам тут собираются сверчки и играют на скрипочках. Но самой моей любимой коллекцией была та, которую она собирала после десятого дня рождения, когда я в последний раз пришел на праздник. Тогда я подарил ей хрустального диплодока в надежде, что она будет собирать динозавров, и это действительно случилось. Даже сейчас коллекция стояла на почетном месте в первых рядах.
Я сел на кровать с мягким пледом, на который сразу захотелось улечься. Я спросил разрешения и свершил свое намерение. Таня сказала, что мне придется немного подождать, потому что она не помнит, куда убрала кукол.
Я валялся на кровати, рассматривал динозавров на полке и даже не заметил, что у нас с ней натянутое молчание. Когда я кидал на нее взгляды, Таня посматривала на меня, будто бы решалась что-то спросить.
— Женя, а зачем тебе барби?
Вот же глупо вышло, я же ей ничего не объяснил. Может быть, то, что мне потребовалась кукла, звучало еще более абсурдно, чем моя нужда в мочке уха безумца.
Отлично, вот и мой новый слушатель. Я начал взахлеб рассказывать про интернат, это было приятно, потому что глаза у Тани светились, будто бы она понимала меня и тоже вместе со мной хотела записать себе в память всех девочек и женщин, скрытых от всего мира.
— Это действительно здорово, ты — очень хороший человек. Но как ты решился на такую тяжелую работу? Я, если честно, не ожидала от тебя.
Тут мне, конечно, стало стыдно. Я пошел на такую якобы благородную работу чисто из корыстных побуждений. Но Таня смотрела на меня, как на настоящего героя, будто бы я только что вернулся с фронта с медалью, и мне не хотелось ее разочаровывать. Поэтому я пожал плечами и ничего не ответил. Вышло круто.
Она, казалось, была готова продолжать выпытывать из меня информацию, но меня спас Аркадий. Будто почувствовав, что его друг в беде, он позвонил мне.
— Привет, не разбудил? Ты дома? Ты же говорил, что недалеко от ТЦ живешь? Так я вот у твоей станции метро. Я зайду к тебе? Скажи адрес. У тебя есть что-нибудь перекусить?
Аркадий тараторил, а я думал, сколько времени он может задавать вопросы и сам мысленно на них отвечать, как ему вздумается. Значит, он решил, что не разбудил меня, что я дома, приглашу его к себе и покормлю. Самоуверенный человек большего добивается в жизни. Я был уверен, что еще капля веры, и я переместился бы по волшебству к себе домой и уже разогревал бы мамину запеканку в микроволновке.
— Слушай, — сказал я, — Привет.
И я специально сделал паузу, потому что знал, что быстро говорящих людей выбешивает медлительность. Нет, я не думал бесить Аркашу, мне хотелось, чтобы он относился ко мне как можно лучше, но также тянуло поиграть в игру самим с собой и доказать себе, что я прав.
— Привет-привет. Ну так, я зайду?
Победа. Евгений, можете забрать свой главный приз — автомобиль!
— Блин, я не дома.
— Я зря ехал, что ли? А где? Надо было тебе позвонить, конечно.
— Ага. Но я в соседнем доме у подруги, подожди немного, — я отнял трубку от уха, — Тань, а тебе еще долго искать куклу?
— Эм, я не знаю. Возможно, придется еще и балкон весь перерыть.
Мне, конечно, жутко не хотелось приходить снова, когда она уже найдет куклу, таким я был ленивым. Заставлять Аркадия ждать меня все это время на улице было бы слишком жестоко. Дважды два сложилось, и я придумал гениальное решение.
— А можно к тебе поднимется мой друг и подождет меня, пока ты будешь искать куклу? Ему бы еще чего-то поесть.
Я сам поступил, как Аркадий. Таня здорово разнервничалась, я хорошо знал ее движения тревоги — она смешно перебирала пальцами. Никому не нравятся незваные гости. Я широко улыбнулся ей, мол, извини.
— Конечно, пускай заходит, я пойду поставлю чай.
Я сказал Аркадию адрес, он обещал быть через несколько минут. Когда Таня вышла, я прошелся по ее комнате, потрогал корешки ее книжек, хвосты динозавров, снял пальцем пыль со старых гелиевых свечек. Удивительно, многие вещички я до сих пор помнил, а те новые, что появились здесь, пока меня не было, не вызывали у меня удивления. Все это могло быть у Тани. В детстве сам ничего не понимаешь, ни про мир, ни про себя, а людей узнаешь хорошо. Они становятся частью этого самого мира, который ты познаешь, а значит, и частичкой дорогого себя. Мама говорила, что чем взрослее человек, чем больше пережил, тем он сильнее сепарируется от мира. Каждая травма, даже крохотная, делает трещину не только в самом человеке, но и в том, что вокруг него. А говорят, народные трагедии сближают. Надо было спросить Аркадия, что он обо всем этом думает. Стопудово, его ответ перестанет быть мне интересным через пять минут разглагольствований.
А мои девочки, которые так и остались детьми, тоже максимально слиты с миром? Или их трещинки, хоть и появляются редко, бьют больно, потому что первые были размером с пропасть? Ну, когда они узнали, что у всех есть мама и папа, а их так вот оставили.
Я поставил динозавров Тани поближе друг к другу, так, что они почти обнимались, грели друг друга своими холоднокровными чешуйчатыми телами. Когда Горацио встретил даму своего сердца в одной из глав комикса, он специально нагревался на солнышке на сорокоградусной жаре, а потом приходил к ней в пещеру, где она жила, и грел ее добытым теплом.
Потом я сидел на кухне и пил чай один. Таня рылась в холодильнике, нашла какую-то еду, которую не решилась греть до прихода Аркадия, поэтому снова ушла на поиски куклы. Ее Барби поступала, как типичная девчонка из сказки, нужно было преодолеть огонь и воду, чтобы добраться до нее.
Несколько минут Аркадия оказались третью часа. Зато появился он с вафельным тортиком. Я все всматривался в его пакет, думая, что в нем еще и бутылка, но там больше ничего не оказалось. На плечах Аркадия был рюкзак, может быть, эта проказница запряталась там.
— Аркадий, — он протянул ей руку.
— Таня.
Ну уж нет, когда представляются таким именем, нужно отвечать как минимум «Татьяна», а лучше даже «Субботина Татьяна Алексеевна».
— Я не могу приходить в гости с пустыми руками, — сказал он, распаковывая торт на кухне.
— Вот это ты древний. Дореволюционный Аркадий.
Таня очень неловко засмеялась. Потом она скрылась в своей комнате, потому что вдруг вспомнила, где лежит Барби.
Аркадий придвинулся ко мне, будто хотел рассказать страшную тайну.
— Твоя подружка?
— Ага. Но просто подружка.
Он все стоял рядом.
— В смысле, не такая «просто подружка», с которой я туда-сюда и все, а «просто подружка», как девочка, с которой я дружил в детстве, потому что она дочка маминой подруги.
— Ну, смотри, — сказал Аркадий и покинул мое личное пространство.
Таня принесла Барби, блондинку, в которую я непременно бы влюбился, не будь она куклой. Но теперь мне нравились брюнетки. Сердце екнуло, что бы это ни значило, когда я подумал об Оле. Интересно, а какие Барби были у нее? Я не знал ее, но она вряд ли была похожа на Таню, девушка из совсем другого мира. Но может, у всех девочек в детстве одинаковые куклы? Да не, бред какой-то, машинки ведь у каждого мальчика разные, даже если выпущены в одной партии.
Маленькая девочка и большая кукла. Это я вчера услышал в интернате, врач просил больную сказать, в чем различия и сходства этих двух понятий. Я подумал о Тане и Оле.
Опять глупости, Женя, Олю ты совсем не знаешь.
Именно поэтому для меня она пока куколка с картинки. От такого циничного сравнения моя душа уменьшилась еще, и мне даже поплохело.
Пока я ушел в свои мысли об Олечке, Аркадий и Таня вели светский разговор. Он все выспрашивал про ее филологию. Мне захотелось вмешаться, чтобы на меня обратили внимание, поэтому я сделал это самым бестактным образом.
— А чего ты вообще пришел? — я спросил это у Аркадия с вызовом, чтобы он понял, что это немного шутливый вопрос. Для верности я даже подмигнул ему.
Аркадий сунул мне в лицо тарелку с тортом, про который я успел забыть.
— Вот ты мне рассказывал про своих шизофреников, а у меня ведь тоже есть такой. Прямо типичный, в будущем клиент твоего сомнительного заведения, но пока держится. И, думаю, продержится, он сильный парень сам по себе.
— Ты противоречишь себе.
— В общем, он повелитель пространства и времени, летает в прошлое, будущее, смотрит, что там да как, может даже что-то привезти. Ну ты понял, он прямо фееричный.
Если человек думает, что он повелитель времени, то это слишком сильный противник для того, чтобы отрезать ему ухо. С другой стороны, если он такой великолепный, то что ему с того, будет у него мочка или нет? Я заинтересовался.
— Но мы к нему не пойдем. Я ему не дозвонился, может быть, его забрали в психушку. Надо будет навестить его, если так.
— Тогда зачем ты это рассказал?
— Понтуюсь. Сегодня мы пойдем к другому моему знакомому, я писал про него статью. Он воевал в Чечне и теперь ловит приходы от салютов. У психотерапевта лечится принудительно, только все они ему не нравятся, поэтому он часто их меняет.
Ничего себе, настоящий мужик с ПТСР, как в американских фильмах. Вот это интересно. Я представил, как я чиркаю зажигалкой, а он в ответ сжигает меня напалмом.
— Таня, не хочешь пойти с нами? А то нас вдвоем он точно уроет, а девочек он любит, при них будет вести себя тише. Мне хочется самому отрезать себе язык за такую сексистскую фразу. Но все же иногда приходится выкручиваться.
Так, значит, мои опасения оказались недалеки от истины. Люблю запах напалма по утрам.
Стоп.
— В смысле, он любит девочек? Таня тебе что, проститутка?
У Тани расширились глаза, а Аркадий приподнял бровь. Я ляпнул что-то не то.
— Так и я не сутенер. Мы просто поболтаем, Таня составит нам компанию, ей тоже может быть интересно.
Эскорт, значит.
В этом уже было меньше криминала. Мы допили чай и пошли в сторону мужика с ПТСР, он жил не так далеко.
Таня отправилась вместе с нами, надела белое платьице, в котором только платочком махать уходящему солдату. Так много я знал про эстетику войны из фильмов, и хорошо — ничего по-настоящему. Даже меньше, чем большинство в моем поколении. Я знал День Победы, Таню Савичеву, гвоздики, ленточки, братские могилы, заградотряды, огонь в тесной землянке, Матросова, ордена. Ну так, все понаслышке, по телеку, в школе на уроках истории и на многочисленных праздниках. Однажды девочка из моего класса даже плакала, когда показывали какие-то военные хроники. У меня воевал только прадед с маминой стороны, но я его не знал. Что до других войн, не великих, — про них я едва ли имел представление, только из нескольких книг, прочитанных в средней школе. Я был из тех мальчишек, которые любили скорее машинки, чем войнушки.
У меня и права были, отец подарил на восемнадцатилетние. Хотел и машину тогда купить, но отложил эту затею на несколько лет. Я тогда взял его Мерседес старой закалки, для отца эта машина была показателем успеха, и мы поехали с Маратом кататься по Подмосковным дорогам. Я только-только получил права, еще учился, но уже немного понтовался. Я страшно вылетел тогда в кювет, снес крохотную березку. Марат сонный был, дремал на заднем сиденье, на переднем бы так легко не отделался. Он меня тогда в чувство приводил, я отключился, лицо все разбил, плечо вывихнул, еще и сотрясение потом поставили. Было жутко стыдно перед отцом, он не злился на меня, потому что все еще чувствовал вину за то, что ушел из семьи, беспокоился обо мне. Но у нас из-за этого еще больше увеличилась дистанция, я стыдился и реже хотел показываться ему на глаза. Мама тогда улетела в командировку, и я успел до ее приезда собрать вещи и уехать в гости к родственникам Марата в Казань, залечивать свои ссадины, так она ничего и не узнала. И, несмотря на то, что мне так хотелось, чтобы мамочка меня жалела, я скрывал, ведь она бы с ума сошла от беспокойства, если бы я ей рассказал.
Стукнулся бы чуть сильнее головой, оказался бы в интернате, и Олечка бы ухаживала за мной. Хотя мама бы не отпустила меня жить там.
История была занятная, хотя я не любил ей делиться. Но Аркадий обязан как-нибудь услышать ее. Не потому что это единственная опасная ситуация, в которую я попадал, а потому что я хотел быть с ним друзьями.
Я включился в реальность, разговор шел о театре. Таня рассказывала про свое хобби:
— Сейчас мы ставим «Однорукого из Спокана», это...
— Мартин МакДонах! Это мой любимый драматург. Я готов писать оды, восхваляя его творчество.
Аркадий повернулся ко мне
— Он снял «Три билборда».
— И «Семь психопатов», ты вроде бы смотрел, — добавила Таня.
Любимый драматург, ага. Шекспир — мой любимый драматург, блин. Только бы не перешли на Таниного любимого Чехова.
— Ага, прикольный фильм.
Я сложил пальцы пистолетом и с двух рук по-ковбойски расстрелял воображаемых врагов.
— При Владимире лучше такого не делай.
Я, видимо, прослушал ту часть разговора, в которой Аркадий назвал имя мужика с ПТСР, но он определенно говорил про него.
— Вообще он может быть неопасным, вполне душевный парень. Иногда его кроет, он вспоминает, как боевики горло кому-то резали, как девушка, возраста его старшей сестры, бежит, вокруг взрывы, потом он почти ничего не видит и уж точно не слышит. Однажды он какого-то парня избил в подъезде уже здесь, чуть в тюрьму не попал.
Я слабо понимал связь между девушкой, бежавшей от взрывов где-то на Кавказе, и избитым парнем в Москве. Но у меня появилось ощущение, что она была.
— Я это не одобряю. Как и то, что он вообще нанялся воевать: какая бы причина ни была, а это все равно убийство людей. Еще и себе жизнь испортил. Я хотел написать антивоенную статью для блога, так я с ним и познакомился, для интервью. Но Владимир забирает на себя все внимание, так что статья скорее вышла про него.
— А мы с ним тоже про войну будем говорить?
— Не, он не любит поднимать эту тему, тогда он специально для интервью рассказал. Иногда, правда, внезапно начинает рассказывать какие-то факты, взгляд у него тогда жуткий. Но говорить мы будем, скорее всего, все равно о нем, обожает себя просто невероятно. И водку любит.
Аркадий постучал по своему рюкзаку. А я угадал. Я еще не до конца пришел в себя после абсента, по сей день был каким-то немного поехавшим, поэтому при упоминании водки у меня одновременно скрутило живот и появилась своеобразная мазохистическая веселость.
— Значит, опять будем пить?
— Тяжелая доля русского человека, Жень.
Может, как в анекдотах и фильмах, мы сразу станем с этим Владимиром братьями, как только выпьем вместе. А потом я подумал: Аркадий хочет меня познакомить с мужиком, который воевал в Чечне и избил парня, чтобы я рассмотрел вариант отрезать ему ухо.
Ты больной, Аркаша?
Вслух я этого не сказал, тем более при Тане. Потом я вспомнил Леху, которому Аркадий рассказал цель моего визита заранее, и подумал, а вдруг Владимир-посттравматический-синдром знает, что я пришел присмотреться к его уху?
— Надеюсь, ты не больной.
— Так-так. Это пожелание мне долгих лет здоровья, я правильно понял?
Я кинул на Аркадия многозначительный взгляд, но он удивленно приподнял брови, мол, что? Таня многозначительно посмотрела на нас обоих.
— Владимир знает про ухо? — спросил я напрямую, но в то же время довольно загадочно.
— О, если бы он знал, он огрел бы тебя бутылкой по голове еще в дверях.
— Ты же говорил, что он ничего? — вмешалась Таня. — И что за ухо?
— А, мы про пирсинг, — ляпнул я самую глупую отмазу и даже не стал вдаваться в подробности. — Послушай, а как ты думаешь, мы сможем взять то, что нам надо?!
— Не парься пока. Если решим, что он наш клиент, тогда уже и подумаем. Я не хочу придумывать садистские планы без обоснования. К тому же решиться на это куда сложнее, чем сделать, будь он хоть сам Майком Тайсоном.
— А будь я Чикатило — не так уж и сложно, так что все относительно, Аркадий, — сказал я нравоучительно.
Таня смотрела себе под ноги, так как чувствовала себя неловко, словно подслушивала наш разговор. Я вдруг сжалился над ней и подумал, что если встречу ларек с мороженым по пути, то куплю ей какое-нибудь эскимо, если она еще не разлюбила его.
По пути нам так ничего и не встретилось. Мы дошли до дома, в котором жил мой классный руководитель. Вот странность, он был таким испуганным интеллигентом, а где-то по соседству с ним жил мужик с травмой. Может быть, Владимир был не так крут, как я его представлял, но пока в моем воображении он был антиподом скромного учителя английского языка.
Замок не работал, поэтому нам пришлось долго стучать в дверь, будто бы мы пришли забрать его посреди ночи или выбить долги.
Владимир оказался мужчиной лет тридцати пяти с хищными заостренными чертами лица, даже его собачий профиль говорил: ко мне лучше не лезть. Из-под рукава футболки торчал край татуировки, можно сказать, партака. По лапкам и клешне я догадался, что там спрятался скорпион. Глаза Владимира были чудовищно мутными, зато взгляд проницательным, такая вот аномалия. Еще: несмотря на явную агрессивность, он казался располагающим. Ловушка для лохов.
Мы поздоровались с ним за руки, и я представился. Потом Владимир галантно и немного смехотворно склонился перед Таней, чтобы она проходила.
Квартира была чистая, ни пылинки, все разложено по полочкам, занавески даже отглажены. О таком порядке моя мама могла только мечтать. На глаза мне попалась только одна полка около кровати, где царил относительный хаос. На ней стояли женские духи, валялась пилочка и прочие дамские вещички.
Сначала Владимир показался мне зловеще молчаливым. Он проводил нас в комнату, а сам скрылся на кухне. Но когда он заговорил, я понял, что теперь он вряд ли остановится.
— Я гостей люблю, в лавку сходил к одному хачику, отличные пироги готовят там, накупил разных. Беляши, хачапури, сами знаете, они это умеют это делать.
Он посмеялся. Владимир выкрикивал это с кухни, и мне было жутко интересно, с каким выражением лица.
— У меня вино есть, красное полусладкое, дамочки такое любят. Татьяна, как насчет него, а? Могу чай предложить с сахаром, с лимоном, с молоком, со всем чем хочешь. Конфетки разные у меня тут еще.
— Чай, пожалуйста.
Аркадий достал бутылку водки из рюкзака. Видимо, не предусматривался вариант, при котором мы тоже пили бы чай. Владимир появился с рюмками и огромной тарелкой пирогов. Потом он исчезал еще несколько раз и принес чай, конфеты и, конечно же, соленые огурчики. Спасибо стереотипам, благодаря им становится спокойно и весело.
Когда он уселся с нами за стол, Аркадий разливал водку. Владимир пододвинул ко мне рюмку, а когда я потянулся за ней, он вдруг резко наклонился в мою сторону и сказал с каким-то наездом:
— А тебе пить-то вообще можно? Сколько годиков?
— Двадцать.
— Учишься в институте, значит?
Он как-то криво улыбнулся. В его вопросе я прочитал другой: не служил?
— Да, на программиста.
— Ну и молодец, учиться — хорошее дело.
Он поднял рюмку, и мы с ним выпили. Потом Владимир пододвинул конфетницу к Тане, так хотел, чтобы она ела его угощения.
— Вообще любое дело хорошее, если по совести его выполнять, — сказал он, откидываясь на спинку кресла.
— Да не любое дело можно по совести выполнять, — сказал Аркадий и выпил свою рюмку тоже. Владимир как-то криво ему улыбнулся.
Я вдруг подумал: а может быть так, что Аркадий презирает его? Для этого не было никаких поводов, тем более он говорил, что каждый человек ему интересен, но ведь это и не значит, что и хорош. Какой-то отпечаток паранойи был в глазах Владимира, может быть, она передалась и мне.
— Вот скажи мне, Татьяна, по совести мы живем?
Была у него такая особенность, подаваться вперед к собеседнику. Таня, как и я в подобной ситуации, вся напряглась, замерла.
— Стоило бы уточнить, что имеется в виду под словом «мы».
Кажется, Владимир немного разочаровался. Он прижал кулаки к груди, а потом резко раскинул руки с раскрытыми ладонями.
— Мы, — коротко выплюнул он. Этим жестом он объял не только людей в этой комнате, он простирался гораздо шире. Может быть, его «мы» были «нашими», а может, и вообще всеми людьми.
Таня пожала плечами:
— Может быть, у праведного человека только и должны быть совесть да любовь за душой, — Таня озвучила какую-то наивную мерзость столетней давности.
— А может, мы все по совести живем, просто у каждого свои рамки дозволенного, — сказал Аркадий.
— А может, избалованным маменькиным говноедам стоит закрыть свой рот и не выкрикивать из-за угла свое гребучее мнение, выцепленное из книжек! Думают, что они теперь такие умные-разумные и знают все лучше других, видят их ошибки и никогда бы так не поступили? А?
— А может, хватит?! — воскликнул я. От меня ускользнуло, как мы перешли к такому накалу. Владимир заставил даже воздух трещать по швам.
О этот вечный стыд перед теми, кто служил и не дай бог воевал. Перед теми, кто жил хуже нас, тяжелее.
На самом деле такие чувства меня посещали далеко не во всех ситуациях. Я снова вспомнил своих девочек. Мне было жалко их, но я не чувствовал перед ними стыда за свою благополучную жизнь. Просто у них она была совсем другой.
Когда я снова посмотрел на Владимира, он уже с совершенно спокойным лицом разламывал руками пирожок пополам.
— С мясом, — сказал он, разглядывая начинку. Он протянул вторую половину мне, — Ешь-ешь, тебе надо с мясом.
Аркадий потягивался в кресле, будто бы не заметил выпад Владимира. А может быть, и просто рисовался. Мы с Таней переглянулись.
Взгляд у Владимира был цепкий, острый и сдержанный. Мне вдруг показалось, что он сжат до состояния маленькой песчинки до начала вселенной — на самом деле он весь состоит из безграничной тревоги.
— Ты, Таня, вообще, о чем пришла послушать? Что тебе рассказать?
Вот это она растерялась. Таня сама не знала, зачем мы сюда пришли. Владимир ответил за нее сам.
— Раз вас наш герой привел, то ясно о чем. Подожди-ка минутку.
Владимир встал из-за стола и подошел к письменному столу, на котором стоял телевизор. Из ящика он достал стопку конвертов, разукрашенных, как флаг России, и положил ее перед нами на стол. Все письма адресованы Владимиру Ярославовичу Монахову.
— Не забывают, до сих пор с каждым праздником поздравляют оттуда.
Кажется, это была какая-то шутка. Он вдруг здорово меня разозлил, ему тоже не нравился Аркадий, хотелось задеть его. Да и меня он презирал. Мне даже стало интересно прочитать ту самую статью в «Like it and fuck off». Они не нравились друг другу, но все-таки, когда Аркадий позвонил и предложил вместе выпить, Владимир согласился. Как это по-русски.
— А мне однажды присылали письмо в похожем конверте. Я тогда занял первое место по информатике среди школьников Москвы.
Владимир медленно повернул голову в мою сторону. Я понял, что попал в нужную точку. Честно признаться, это было легко. А еще — непонятно зачем мне нужно. Какой-то глупый омерзительный червь стал грызть мой мозг и толкать меня на дурные поступки. Но так зудело, что я не мог ему противостоять.
— Тяжело было на олимпиаде, просто кошмар.
— Тяжело, значит, было? — спросил Владимир, внимательно смотря на меня. Взгляд такой — спичку поднесешь, вспыхнет.
Женя, что ты несешь, человек много пережил, зачем доставлять ему еще неудобства.
— Худшие моменты в моей жизни.
Аркадий подлил мне еще водки, и я жутко понтово опрокинул рюмку. Потом, правда, потянулся к огурчику, чтобы перебить отвратительный вкус.
— А наша театральная труппа прошлым летом заняла второе место среди любительских театров.
Владимир сразу переключился на Таню. Вроде бы я и почувствовал облегчение, но и разочаровался не меньше.
— Девушки не только с выразительными, но еще и с умными глазками бывают актрисами, надо же, надо же.
Тоже мне нашелся, и умная, и красивая, значит, она ему. Неужели девушки на такое могут повестись? Если да, то надо запомнить.
Меня развозило неприлично быстро.
— Это просто хобби. Оно помогает мне выпустить эмоции.
А знаешь, что еще помогает? Нет, Владимир не был таким топорным пошляком. В отличие от меня, видимо.
— Послушная Офелия плыла на восток, — пропел Владимир.
— Плыла Офелия, как лилия бела, — торжественно сказал Аркадий.
— Рембо! — воскликнула Таня.
Гражданская оборона, хотел крикнуть я, но не стал дразниться. Удивительно, в школе с Никитой и Маратом мы всегда задевали друг друга, а когда мы с Таней были вынуждены общаться, обходились без этого. А зря, дружнее стали бы.
Мы вдруг разговорились про поэзию, живая беседа пошла, все делились своими любимыми строками, говорили друг другу, да, это красиво. Ну, все, кроме меня. Я не знал ни одного стихотворения, кроме тех, что учил в школе, запомнил из текстов песен или всякого дворового фольклора.
Аркадий говорил:
— Мы, чьи легкие впитывают свежесть утра,
чьи глаза восхищаются зеленью ветки в мае,
— мы лучше тех, которые (вздох) погибли.
Чеслав Милош, говорил он, его любимый поэт. Поляк с прикольным именем, думал я. И мысленно ему отвечал:
— А у меня есть кое-что поскладнее. Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя...
А Таня отвечала ему совсем легким стихотворением, которое мне казалось совершенно неподходящим для этого поэтичного диалога. Она прочитала необычайно сильным для себя голосом:
— Нам — небо виднее,
И солнце нам ближе,
Ручей нам и звонок,
И песнь его громче, —
Но стебель наш тонок,
Мы ломче, мы ломче...
Значит, поговорим о молодежи, о поколениях. Сначала я мысленно пропел — по-га-на-я мо-ло-дежь, а потом прочитал целый куплет Мальчишника, все так же, беззвучно. Во мне проснулся школьник-бунтарь, и мне так хотелось рассказать им в ответ о том, как у меня на чиксу поднималась душа.
Потом было еще полно всяких строк. Я скучал, меня развлекал разве что Аркадий, который периодически пинал меня под столом, и я отвечал ему тем же.
Напоследок меня поразил Владимир. Он прочитал:
— Синенький скромный платочек
Падал с опущенных плеч.
Ты говорила, что не забудешь
Ласковых, радостных встреч.
Порой ночной
Мы распрощались с тобой...
Нет больше ночек!
Где ты, платочек,
Милый, желанный, родной?
Говорил он нежно, тихо. Я бы сказал, что за душу взяло. Аркадий даже похлопал ему, но это было не показателем, у него в привычке было восхищаться чужими способностями и идеями, пусть даже не слишком блестящими.
У меня крутились в голове какие-то дворовые стишки о том, как кто-то напился и пьяный лежит, но я даже их не вспомнил.
Дальше пошли всякие чувства — короткие поцелуи, бледность, блеск, разлука, теплые ночи, кровь, любовь и вот это все. Я пытался подумать об Олечке, раз была затронута такая тема, но мне не хватало хотя бы одного разговора с ней, чтобы вообразить себе нашу убийственную страсть или тихую нежность.
Я окончательно заскучал, и, чтобы себя развеселить, спросил у Владимира:
— А пока ты воевал, ты хранил синий платочек любимой?
И тут ни с того ни с сего Владимир резко поднялся и врезал мне кулаком по лицу, да так, что сразу кровь потекла. Я еле удержался на стуле, но все-таки не упал позорно. Тем не менее мое достоинство было задето, потому что я не успел предотвратить удар.
Надо же, какой злой. Я тер нос рукавом и приготовился врезать ему в ответ. За всю жизнь я дрался только несколько раз, когда Никита попадал в очередную беду.
— Знаешь, чей я платочек хранил? Знаешь?! — заорал Владимир.
Между нами возник Аркадий, надавил одной рукой мне на грудь, другую вытянул к Владимиру.
— Так, тихо-тихо, Женя, не заводись и иди, приложи лед к носу.
Если после удара я оставался достаточно спокойным, готовым холодно и зло отвечать Владимиру, то теперь слова Аркадия полностью вывели меня из равновесия.
— Мне успокоиться? Это я, блин, как больной, кидаюсь на людей? А? Даже если мой вопрос и был обидным, это что, блин, повод?
— Тихо, т-с-с. Конечно, это не повод, конечно, это несправедливо, насилие неприемлемо ни в какой форме и обстоятельствах. Но сейчас, Женя, мы успокоимся, ладно?
Он говорил со мной, как с маленьким ребенком. Это не успокоило меня, но, по крайней мере, обескуражило, и я замолчал. К тому же вокруг меня уже крутилась Таня с салфетками и вздохами, больно ли мне.
От водки я стал не только смелым, но еще и бесчувственным. Словно какой-то Джеймс Бонд прямо.
А Владимир все стоял напротив меня с бешеным взглядом, готовый напасть, стоит мне сделать хотя бы одно угрожающее движение. Он тяжело дышал.
Аркадий, видимо, решил, что я не буду возникать, поэтому убрал от меня руку и подошел ближе к Владимиру.
— Ну-ну, он же не знал, он не виноват. И ты не виноват.
Он-то как раз виноват, мне стало обидно. Давай, Аркаша, можешь еще считать, что все люди добрые, как булгаковский Иешуа.
Агрессия Владимира не растворилась, однако он отвел взгляд от меня. Аркадий вдруг обнял его, Владимир сначала хотел увернуться от его объятий, но потом сам крепко вцепился в его плечи.
— Не виноват, ты хотел сделать ей только лучше, ты не мог предугадать, что все так получится. Люди — злые-злые существа, и ты старался, как мог.
На моих глазах ярость Владимира постепенно угасала.
Таня принесла мне что-то холодное, завернутое в полотенце, и сунула мне в лицо. Пахло, должно быть, мясом, только я не мог ничего почувствовать, кроме запаха крови. Она, как мама, вытирающая сопли малышу, пыталась добраться до моего носа салфеткой, уговаривала меня, но я все успевал увернуться.
Когда ей надоело со мной носиться, она вдруг стала раздраженной:
— Лучше бы ты от Владимира так уворачивался!
Она сказала это тихо, но довольно взвинчено. Я посмотрел на нее, громко шмыгнув носом, Таня тут же испугалась и стала нервно гладить меня по руке.
— Прости, прости, прости, ты все равно молодец, особенно, что остановился.
Я все-таки поддался, Таня вытерла мне лицо, а потом я даже сам взял салфетку.
Ярость Владимира почти полностью спряталась. Я был уверен, что не исчезла окончательно, а затаилась, чтобы в самый неожиданный момент как выскочить, как вылететь, чтоб пошли клочки по закоулочкам.
Аркадий говорил с такой успокаивающей интонацией, которую можно было назвать даже нежной.
— Что же ты за мразь-то такая? Говорить ртом не хватает ума, — все тот же мягкий голос.
Иногда песику говорят, что он плохой мальчик нежной интонацией, и он-то, наивный, думает, что он хороший. Отчего бы не использовать этот прием и на людях? Ты вроде как и не обманываешь себя, говоришь то, что думаешь, но в то же время и не обижаешь собеседника.
Владимир отпустил Аркадия и налил им водки. Они оба выпили, и Владимир махнул в сторону двери, мол, валите теперь.
Таня среагировала быстрее всех и потянула меня за рукав к двери. Рядом со мной быстро оказался Аркадий и схватил меня за другую руку.
Когда мы захлопнули за собой дверь, он схватил меня за подбородок, повернул к себе и осмотрел мое лицо.
— Нормально все будет, вроде бы не сломан.
— Сам знаю.
Он осторожно потрогал спинку носа, и я скривился. Я все еще был зол и обижен. Может быть, мне стало бы лучше, если бы я ответил ему на удар, тогда хоть не было бы задето мое пресловутое мужское достоинство. Вот оторву его мочку уха и отомщу. Может быть, даже целое ухо. Для чего-то же ему голову не отрезали.
Может быть, для того, чтобы людей защищать, конечно, но я старался не думать о возможности такого варианта.
Мы вышли на улицу, и я и Таня стрельнули сигареты у Аркадия. Мне сразу захотелось рассказать тете Алле, что Таня покуривает, но я кое-как сдержал этот порыв.
— Когда я брал интервью у Владимира, мы проговорили всю ночь. У него было много нехороших историй, прямо до тошноты, но одна в душу запала особенно. Когда они стояли недалеко от одной деревни, он познакомился там с женщиной с красивым именем Джамиля. Оно даже переводится как «красивая», он мне рассказал. Ее муж и братья скрывались где-то в горах, дома четверо детей, самому старшему семь. Еда кончается, за водой ходить далеко, так еще и пятилетний сынишка заболел. Как-то страшно, вряд ли бы выжил. Звали его в честь отца, только уже не помню, как. Так Владимир таскал им в дом все, что плохо лежало, и даже сумел пристроить ее парнишу лечиться в военный госпиталь. Джамиля ему в благодарность платок вышила, так он и проходил с ним всю службу в кармане. Он говорит, что все это было человеческое, душевный порыв, никакой страсти и любви у них не было.
— Молодец какой.
Может, это делало его героем. Может, и не стоило мне начинать. А может, у него просто были ресурсы для хороших дел, потому что он оказался в таком месте. Вот стал бы я тащить какой-то незнакомой девочке в интернате куклу, если бы не пришел туда работать из-за нужды в ухе? Хотя, конечно, это куда менее энергозатратное занятие.
— В общем, он потом вернулся в эту деревню после всего. Оказалось, что ее муж тоже успел побывать дома. И он, как узнал, что ей помогал не просто чужой мужчина, а враг, грязный оккупант, знаешь, что с ней сделал?
— И верно, девочек любит, — грустно сказала Таня.
И что теперь? Это оправдывает его агрессию? Его пьянство? Его стремные повадки? Или это повод мне рот не разевать? Кто ж знает, насколько человек травмирован, что ему можно говорить, а что нет.
А может быть, Женя, все люди хрупкие, с каждым нужно быть бережным, чтобы случайно не надавить, не сломать? Лучше даже не расстроить и не испортить вечер. Зачем нужно, чтобы кто-то был даже капельку несчастным?
А зачем разбивать Жене нос?
Одни вопросы, на которые отвечать не хотелось. И думать об этом тоже. Я бы чужое горе обходил стороной, так, чтобы даже не знать о нем. А то если про него узнаешь, приходится крутиться, делать что-то, сочувствовать. Куклу вот выпрашивать.
— Ну все, — сердито сказал я. — Я домой.
А что маме сказать про нос? Так, чтобы она спала потом нормально.
Я протянул руку Аркадию, чтобы попрощаться
— Ладно-ладно, вижу, тебе надо домой. Посидим завтра у меня? Никакого алкоголя, никаких посторонних людей. Идет?
Он нервничал, чувствовал себя виноватым, хотя это и было совершенно зря. Несмотря на свою решительность и раздражение на самого себя, я закивал ему вполне ободряюще.
— Пока-пока. Таня, пойдем, отведу тебя домой, а то поздно.
Аркадий и Таня попрощались, и мы разошлись. Таня все спрашивала, как мой нос, и я даже был благодарен ей, потому что она отвлекала меня от моих мыслей. Кто виноват?
А судьи кто?
Мы пошли немного другой дорогой, чтобы сократить путь. Нам встретился ларек, и Таня купила мороженое. Нос еще подтекал, поэтому я глотал его с кровью и чувствовал себя от этого персонажем аниме.