6. Острые девочки
Андрюша на моей груди оказался даже менее неожиданным происшествием в утро перед первым рабочим днем, чем все остальное, что со мной случилось. В течение нескольких дней мы просыпались вместе, даже если заснули в разных местах. Я не был с ним слишком грубым, хотя не особенно его жаловал и каждое утро оставлял на улице в траве.
По дороге к интернату я здорово нервничал, сжимал телефон в руках, надеясь, что Аркаша проснется и ответит на мои многочисленные утренние сообщения, выкурил сигаретку, хотя делал это только по пьяни, смотрел каждую минуту на часы, чесал ведьмину отметку. Я пришел заранее, чтобы найти свое отделение и познакомиться со старшей медсестрой.
Все эти дни я представлял, что буду ухаживать за полоумными дедами и спившимися мужиками, присматриваясь к их ушам. Иногда я думал, что среди них может быть и несколько молодых людей, например, каких-то шизофреников или аутистов, но я вряд ли стану их трогать. Дальше моя фантазия никуда не развилась, поэтому я был ошарашен, когда дошел до отделения и понял, что оно женское.
Я стоял в кабинете медсестры, переполненном папками и другими канцелярскими принадлежностями, и не мог сосредоточиться на ее словах. Из головы не выходил образ симпатичной высокой девушки в спортивном костюме, которая поздоровалась со мной грубым голосом при входе в отделение, и еще я увидел нескольких женщин в бабушкиных халатах, сидящих в коридоре. Тогда все было тихо, а сейчас кто-то визжал в коридоре. Медсестра, приятного вида полная рыжеволосая женщина с суровым лицом и добрыми глазами, совершенно не обращала внимания на посторонние звуки. Она еще раз проговаривала со мной мои обязанности, в основном уборка и уход за больными, а я все пытался смириться с тем, что мне придется опуститься еще на уровень ниже и присматриваться к женским ушам.
Лишь бы статистика меня обманула, и то, что в первые минуты я встретил одну молодую девушку на две не слишком, не означало, что здесь треть больных моего возраста.
Я переоделся в свою новенькую темно-серую форму, в которой я казался себе больше похожим на молодого хирурга, чем на санитара, и отправился на этаж, на котором должен был дежурить сегодня. Отделение было большим — восемь этажей, по которым мне придется путешествовать в течение двух месяцев. В первый день меня отправили на такой этаж, на котором, кроме санитара, должна была дежурить и медсестра. Его называли острым. Мне хотелось представить себе помещение, где половина углов острая, но что-то мне подсказывало, что такое название он получил по другим причинам.
Мне выдали специальный, почти волшебный психиатрический ключ, на который запирались все двери. С одной стороны он был как гайка, с другой — как отвертка. Универсальный ключ от всех дверей. Когда я поднялся по лестнице к нужному этажу, я вдруг почувствовал себя женой Синей Бороды, которой не стоит открывать эту загадочную дверь.
Когда я зашел и стал оглядываться в поисках медсестры, фигурки вокруг показались мне по большей части маленькими и хрупкими. По крайней мере, они больше врезались в мою память, потому что именно они и начали двигаться в мою сторону. Меня обступили девочки будто бы моего возраста или даже младше, среди которых, казалось, есть и несколько мальчиков, хотя я, вероятно, был не прав. Должно быть, я так подумал, потому что большинство из них были коротко стрижены.
— Эм, здравствуйте, — мне стало чрезмерно неловко, будто бы халаты и короткие волосы делали их голыми передо мной, — Не подскажете ли вы мне, где найти медсестру?
Женя, ты переборщил с официозностью, заканчивай.
— Вон там, — сказала одна.
— Она в кабинете врача, — сказала другая.
А еще две девочки потянули ко мне руки и стали гладить меня по плечам. Я, конечно, здорово занервничал снова, почувствовал себя неловко. Было неудобно сказать им, чтобы они не трогали меня, пройти мимо, будто бы я ничего не заметил, тоже казалось не лучшим вариантом. Мое замешательство, видимо, побудило их действовать смелее, и еще одна девочка потянулась к моему животу, а потом и вовсе скользнула рукой вниз.
Наверное, я меньше смущался, когда мы с Таней в шесть лет друг друга раздели. Я осторожно перехватил ее тонкую руку и убрал от себя.
— Уже всех очаровал, — услышал я спокойный женский голос. За девочками стояла высокая сухощавая женщина с пучком. Ей бы в белом халате ходить, а не в медсестринской форме.
Я стал пробираться к ней через толпу, ощущая прикосновения рук, и почувствовал себя пророком, спустившимся к людям.
Медсестра завела меня к себе в кабинет.
— Женя, — представился я.
— Александра Тарасовна.
Нужно было назваться, по крайней мере, Евгением. Раньше я стоял на земле, а она на крыше небоскреба, теперь она взобралась на Олимп.
— Сейчас тебе нужно получить с лифта завтрак, раздать, проконтролировать и вымыть посуду, может быть, тебе кто-то из больных поможет. В течение дня нужно вымыть палаты и постирать одежду.
— Понял.
Александра Тарасовна вдруг потеряла ко мне интерес. Она достала какую-то огромную тетрадь, на обложке которой я различил слово «Дневник», и уткнулась в нее. Я вдруг представил, что она записывает туда свои впечатления от встречи со мной: глазастый юноша со взглядом горящим оказался простачком, Иваном-дурачком.
Женя, что за бред.
В тетради были какие-то столбики, имена, цифры, наверное, это было что-то медицинское. Когда я уже открывал дверь, чтобы уйти, Александра Тарасовна снова со мной заговорила:
— И не стесняйся ругаться, если они станут к тебе приставать.
Я ожидал, что девочки будут ждать меня под дверью, но они разбрелись по своим делам. Тем не менее мне не хотелось привлекать их внимание снова, поэтому я проскользнул к лифту как можно более незаметно.
Около него стояла девочка, бритая под ежик, с мальчишеской фигурой, однако принять за мальчика ее было решительно невозможно. У нее были невероятные грустные глаза, словно она осознавала всю тяжесть своего положения.
Мне захотелось стукнуть себя, конечно, она могла осознавать все.
Девочка была одета в куртку и подпирала стенку.
— Курить хочу, — сказала она. Я вспомнил того мужчину в пижаме с сигаретой, которого видел в первый день, и подумал, что им можно это делать.
— А где вы курите?
— На улице. Отведи меня покурить.
Я бы с радостью это сделал, пообщался бы с одной из больных, вместо того чтобы жаться по углам в надежде не привлечь внимание сразу многих.
— Меня зовут Евгений. А как вас зовут?
Она странно на меня посмотрела, снова переборщил с официозностью.
— Лунева.
Вот как, по фамилии. Я пошел в кабинет медсестры спросить, можно ли выводить Луневу курить, и узнал, что здесь этаж выводят в определенное время.
— Прости, вы курить пойдете позже, — сказал я, когда снова подошел к лифту.
Она расстроилась еще больше.
— Но я курить хочу, — казалось, Лунева вот-вот захнычет, она активнее заелозила спиной по стене.
— Подожди немного, чуть попозже пойдете.
— А когда?
Мои пространные формулировки не сработали. Мне хотелось вернуться к Александре Тарасовне и переспросить, но мне показалось, что скоро чаша ее терпения может лопнуть.
— А когда вы обычно ходите? — выкрутился я.
— Сейчас.
— Немножко придется подождать.
— Отведи меня курить. А когда пойдем?
— Чуть позже.
Диалог из артхаусного фильма. Я представил себя на экране, а за ним — снова себя, только большого и засыпающего у Марата дома, смотрящего вместе с ним его дурацкие фильмы.
Лунева отвернулась от меня, и я, словно маньяк, отметил, какие у нее аккуратные маленькие ушки. Руки моей не будет около них никогда.
Массивные двери лифта открылись со скрежетом какого-то стимпанковского механизма. В интернате, словно в старинном дорогом отеле, были лифтеры, которые закрывали двери и нажимали кнопки этажа. Правда антураж не имел никакого сходства с красными коврами и прозрачными зеркалами отеля, скорее приходили ассоциации с советской стройкой.
Я выгрузил железные контейнеры из лифта, и, пока я перетаскивал часть из них на кухню, ко мне подошла еще одна девочка.
— А Катя говорит, что я вообще не помогаю, а я помогаю, — она растягивала слова, ее голос звучал обиженно.
У нее были пшеничные волосы чуть длиннее моих, как-то весело растрепанные, улыбка на лице, розовая футболка с детским солнышком. В ней было что-то немного неправильное, может, голова слишком сильно выдавалась вперед, может, легкая хромота, но это бросалось в глаза лишь во вторую очередь. На первый план выступало какое-то искреннее озорство.
— Молодец, что помогаешь.
В руках у нее была Барби с погрызенными руками и волосами-мочалкой. Вряд ли о такой кукле мечтает каждая девочка.
Она схватила один из контейнеров. Я на мгновение испугался, что она сделала это из хулиганских соображений, но она лишь хотела мне помочь.
— Что ты, что ты, я сам отнесу, — забеспокоился я.
— Пусть Фадеева помогает, меньше времени будет драться с другими, — сказала Александра Тарасовна, проходившая мимо меня к лифту. Мне стало как-то обидно, девочка была такой милой, что мне казалось, она не может быть замешана в чем-то подобном.
Так Фадеева помогла мне все перенести, потом подавала тарелки, пока я раскладывал еду. Она ни на секунду не выпускала куклу и зажимала ее подмышкой, пока руки были заняты. Я ей представился, но разговор у нас как-то не клеился.
— В куклы любишь играть? — спросил я.
— Люблю, — протянула она и погладила свою Барби по спутанным волосам. Платье на ней было какое-то замусоленное, словно носовой платок.
— А еще Барби у тебя есть?
— Телепузик есть.
Меня это ужасно расстроило, мне захотелось, чтобы у нее была еще кукла. А лучше десять или даже целая империя пластмассовых красоток. Чем они вообще тут целыми днями занимаются? Могли бы они построить тут город из кукол, если бы у них были ресурсы?
— А хочешь, я принесу тебе еще куклу?
Я тут же пожалел о своем вопросе. Вдруг им нельзя было приносить вещи, и я только что подарил ей самую гадкую штуку после гонореи – ложную надежду.
— Спасибо, мам! — крикнула она и резко подалась ко мне, чтобы обнять. Было жутко неловко от ее объятий, но я не мог их отвергнуть, это было какое-никакое тепло, которое она могла получить.
Когда Фадеева отпустила меня, я смог осознать ее слова. Какая к черту мама?
— Меня зовут Женя.
Вскоре ей надоело мне помогать, Фадеева оставила меня в одиночестве. Мне немножко хотелось, чтобы она вернулась. Я думал о ее игривом виде и кукле подмышкой, и это натолкнуло меня на мысль, что она здесь потому, что она умственно отсталая. Звучало грубо, но наверняка пациентки с этим диагнозом тут должны быть. Это было для меня открытием, отчего-то я думал, что такие люди могут жить только в детских домах и совсем не задумывался о том, куда приводила их судьба, когда они становились взрослыми, по крайней мере, по паспорту. А вот они, прямо тут, отказные дети, никогда не знавшие любви, обращенной только к ним. Повезло, если они и не знали, что это вообще такая за штука, любовь.
Манная каша, которую я раскладывал по тарелкам, наталкивала на безысходные мысли еще больше, но хорошо, что материальный мир, в отличие от ментального, был не таким жестоким, и я мог полить кашу смородиновым вареньем. Впрочем, не для всех, у меня был список пациенток с диабетом, которым запрещалось услащать жизнь.
Я стал звать всех на завтрак, преувеличивая свою важность и чувствуя себя главой огромного семейства. Я мог увидеть всех пациенток с этажа вместе, и кое-что мне бросилось в глаза сразу. Молодые были в основном веселенькими или, наоборот, грустными, но однозначно с живыми эмоциями, а большинство женщин возраста моей мамы и старше были какими-то по-особенному равнодушными. Это читалось по остекленелому взгляду, лохматым волосам, незастегнутым халатам.
Некоторые женщины спрашивали, как меня зовут, я представлялся им и старался запомнить их имена. Мне хотелось быстрее выучить имя и фамилию каждой, чтобы ничего не напутать с поручениями старшего персонала и в то же время выказывать меньше равнодушия и называть людей своими именами.
Я прошелся между рядами столов и обнаружил, что одну пухловекую и пухлощекую девочку кормит с ложечки женщина, одетая и накрашенная как типичный репортер, вроде Риты Скитер из «Гарри Поттера». Мне попалась еще одна очень похожая круглая маленькая девочка, которая возила ложкой по столу, и ее мне пришлось покормить самому. Она знала свое имя, Аня Новодворова, а еще слова «да» и «нет».
Пока я мыл посуду, девочки несколько раз поругались в коридоре, но я сумел разрулить конфликты без боя. А вот когда я вышел, чтобы полноценно наблюдать за ними, то попал в более неловкую ситуацию. Моя Новодворова залезла под скамейку в коридоре и улеглась там плашмя, задрав кофту. Вроде бы ничего такого, казалось бы, пусть лежит, где хочет, но я почувствовал за нее чуть большую ответственность, чем за других девочек, поэтому решил выудить ее оттуда. Все-таки должны же сохраняться хоть какие-то правила приличия, лежать под лавками — не удел человека. Но как я ни уговаривал Новодворову вылезти, она так и лежала там. Я заметил, что несколько женщин наблюдают за мной с интересом, и воспринял это как вызов. Все-таки сдаться было бы как-то не по-мужски, когда ты в окружении стольких дам.
— Аня, Анечка, вылезай оттуда.
— Аня, давай ты полежишь на кровати. Как тебе такая идея?
— Хорошо, Аня, может ты хочешь полежать на лавочке, а не под? Ты, наверное, просто перепутала верх и низ.
— А, я понял, ты играешь в двухъярусную кровать. Но, знаешь, на втором этаже спят самые крутые девчонки.
— Новодворова, а ну вылезай давай!
— Пожалуйста?
— Сейчас ругаться буду.
— Анечка, а хочешь, я тебе кое-что интересное покажу? Видела — птичка на окно села?
Ничего не выходило, запряталась основательно. Может быть, она меня игнорировала или просто не понимала. Если так мало понимать об окружающем мире, то, наверное, он кажется страшным? А тут под лавочкой укрытие, маленькая пещерка, где можно спрятаться от неприятелей. Может, и я ее пугал. Прицепился тут, что-то хочет от меня, думает, раз покормил меня, то мы друзья навеки. Наивный дурачок.
Ко мне подошла женщина, хоть и в халате, но довольно аккуратного вида. За завтраком она познакомилась со мной, но я забыл ее имя и фамилию.
— Так хотите вытащить ее?
— Ну, так.
Ого, ей было жалко меня. Мне стало неловко, скорее все должно было быть наоборот.
Женщина потянула Новодворову за руку, и та сама стала вылезать из-под лавки. Интересно, дело было в том, что она не боялась эту женщину, или в том, что язык тела был куда ей понятнее?
Моя спасительница растворилась среди других женщин, а Аня прислонилась лбом к стене. Можно было представить, что она вода в прятках.
Нужны ли ей были ее мочки? Конечно, да. Чтобы как можно меньше страшиться окружающего мира, нужно максимально под него мимикрировать. А целые уши есть у всех вокруг.
Я присмотрелся к женщинам и заметил, что несколько из них бормочут что-то себе под нос. Наверное, это были настоящие шизофренички. Мне было невероятно интересно поговорить с ними, но я все не находил повода. Не мог же я просто так подойти к ним и спросить: а с кем это вы разговариваете? Случаем, не с голосом в голове? Неудобно.
Но вскоре мне представился случай. На наш этаж поднялась женщина в белом халате и авторитетно сказала мне:
— Рабину и Гусеву в процедурный кабинет по очереди.
Я пока немного остерегался всего персонала, интернат тоже был для меня незнакомым непонятным миром, поэтому я пулей метнулся искать этих пациенток. Рабина оказалась какой-то тревожной, все время расхаживала из стороны в сторону, переспрашивала каждое мое слово, поэтому я пустил ее первой. А вот Гусеву я посадил на лавочку около кабинета, ту самую, из-под которой я не мог выдворить Новодворову, и сам встал рядом с ней. У нее торчали волосы во все стороны, как у Эйнштейна, это придавало ее сумасшествию какой-то интеллигентный вид.
Наступило неловкое молчание, которое я должен был нарушить.
— Как у вас дела?
— Дела хорошо, все хорошо идет. Скоро и у вас все будет хорошо, ты — хороший мальчик.
Это было приятно. Я даже хотел поблагодарить ее за теплые слова, но не успел.
— Я распоряжусь, чтобы скоро вам всем платили по восемьсот пятьдесят рублей каждый месяц.
— Как это вы распорядитесь?
— Я министр юстиции и красоты, скоро вам всем так платить будут. Все эти учреждения — интернаты, больницы, поликлиники — мы сделаем министерствами здравоохранения.
Ну ничего себе. Гусева желала сделать все лучше, обладая такой властью, только вот кое-что она напутала. Ей было лет шестьдесят, и, видимо, она заплутала во времени, в ее молодости восемьсот пятьдесят рублей означали целое состояние, наверное. А сейчас вряд ли бы хоть кто-то согласился работать за такую сумму. Я решил проверить свою теорию.
— А какой сейчас год, не напомните?
— Две тысячи восемнадцатый. Ровно две тысячи восемнадцатый.
Мне стало немного обидно за несостоятельность своей теории, и я решил совершить еще одну попытку.
— А вам сколько лет?
— Ноль лет. Но по паспорту девять.
— Что?
— Мне неправильный паспорт выдали. Я пришла в контору, а там все напутали, дали мне не мои документы. Фотографию вставили мою, я ее еще делала в магазине, где еще цветы, а все остальное напутали. Девять лет мне по документам, это, конечно, уже не исправить.
Звучало немного жутковато. Может быть, если бы она не была женской версией Эйнштейна, а обладала тощей бледной фигурой и длинными черными волосами, я бы даже испугался.
— Если вам на самом деле ноль лет, то вы, что ли, только родились?
— Я родилась в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году одиннадцатого марта на планете Лимон. Потом я села в батискаф и прилетела сюда, и мне снова ноль лет было. Там все было хорошо на Лимоне у всех.
Если на планете Лимон все было хорошо, то, что же вы сюда прилетели? Я бы на ее месте там и оставался. Целая планета, где у всех все хорошо, надо же. Зачем искать себе проблем среди землян?
— А зачем вы на эту планету прилетели? — мне было искренне интересно.
— А я фильмы снимаю для Голливуда. Я написала двести сорок четыре книги, а теперь я кинорежиссер. Это неправильно говорить, будто я режиссер, это только в театре, а тот, кто кино снимает, тот кинорежиссер. Ты запомнил?
— Буду иметь в виду.
Гусеву от меня забрали, но я рассчитывал потом еще послушать историй о планете Лимон. Несколько часов все было относительно тихо. Были прецеденты, которые заставляли мое сердце колотиться от волнения, но мне казалось, что скоро я к такому привыкну. Несколько раз какие-то девочки снова гладили меня, Лунева все смотрела на меня и хотела курить, даже после того как ее сводили на улицу, какая-то женщина обозвала меня сосунком, а у другой тряслись руки и ноги, и мне было немного страшновато. Еще я стал свидетелем того, как одна пациентка говорит, что переломает забор и сбежит, но она шептала это себе под нос так тихо, что я решил никому не сообщать, ведь этот секрет я подслушал совершенно случайно.
Но потом случился действительно пренеприятнейший случай. Я сидел в коридоре, наблюдая за девочками и, словно школьник, старался не обращать внимания на то, что Лунева пилит меня взглядом. Вдруг я услышал душераздирающий крик, и, несмотря на наше короткое знакомство, я сразу понял, что он принадлежит Фадеевой. На противоположном конце коридора стояла Пирогова, та девочка, которую за завтраком кормила Рита Скитер, и изо всех сил тянула мою Фадееву за волосы. Под рев, пронявший меня до костей, я побежал к ним. Но было поздно, Фадеева вывернулась и толкнула Пирогову в живот. Это были не те женские бои, которые я всегда мечтал увидеть. Хотя надо признаться, адреналина у меня было не меньше, чем если бы я на кого-то из них поставил деньги.
— Тише, тише, не надо драться! Ну что ж такое!
Я жертвенно встал между ними, Фадеева попыталась еще раз врезать Пироговой, но я остановил ее. К нам подошла Рита Скитер и за руку увела Пирогову. Она ругалась на нее, но тихо, видимо, стараясь не привлекать мое внимание.
Фадеева продолжала реветь, несмотря на все мои «т-ш-ш». Не слишком эффективный метод, надо признать.
— Сильно болит? Сильно? Не поранила тебя?
Я пытался отвлечь ее куклой, обещаниями подарка, видом за окном и даже песенкой про дочь самурая, но все было тщетно. В итоге вышла Александра Тарасовна, одарила меня недовольным взглядом, и мы с ней повели Фадееву в палату, чтобы уложить в кровать. Потом я сделал вид, что выхожу из комнаты вместе с Александрой Тарасовной, но, когда она скрылась в своем кабинете, по-тихому пробрался обратно и сидел с ревой-коровой, пока меня не позвали принимать контейнеры с едой из лифта.
После обеда у меня появилась новая помощница. Рита Скитер, которая, к моей невероятной радости, оказалась действительно Ритой, правда Артемьевой. Она помогала мне мыть посуду, и мне чудилось, что она чуточку нервничает.
— Я с Настей Пироговой приехала из другого интерната. Я там тоже за ней ухаживала.
Вот причина ее нервозности. Она чувствовала ответственность за действия Пироговой.
— Это здорово, что вы ухаживаете за ней! — я восхитился от всего сердца.
— Стоит мне уйти, так она орет до тех пор, пока я не вернусь.
Я заметил, что Пирогова и сейчас стоит под дверью кухни. Видимо, она не слишком научилась разговаривать. Значит, была будто ребеночек одного-двух лет. Вроде бы это еще тот возраст, когда человек думает, что если мама пропала из поля зрения, то она ушла навсегда.
Вот же бывают чудеса, ее настоящая мама действительно сделала ей ручкой, а она нашла себе мамозаменитель. Наверное, Рите и самой хотелось подарить кому-то любовь и заботу, и она нашла эту возможность даже в стенах интерната.
Вот так одуванчик пробивается сквозь трещины асфальта, такая вот жизнь. В ней, должно быть, больше хорошего, чем можно представить при первом взгляде. Так мне думалось в этот момент.
Потом еще три девочки лили слезы, две подрались и одна снова назвала меня мамой. Какая-то больная села в кровати и стала говорить без умолку на татарском языке. На наши слова она не реагировала, хотя Александра Тарасовна сказала, что еще вчера она говорила на русском. У меня была мысль записать ее речь на диктофон и отправить Марату, чтобы он перевел, но я не хотел отвлекать его от песцов.
Еще одна девочка обслюнявила меня так, что на моей робе остались пятна, а какая-то женщина стучалась всем телом в окно. Хорошо, что на нем были решетки. Я оттащил ее, и нам пришлось привязать ее к кровати на какое-то время. Не, в этом не было ничего сексуального или мистического. Мягкие веревочки, почти бинты, на запястье и всего-то. Потом она как-то быстро успокоилась и получила свободу. Относительную, конечно, в пределах своего этажа.
Я, конечно, жутко нервничал. Когда я опустил руки под воду, чтобы набрать ведро, то почувствовал, что все мои пальцы щиплются. Иногда я кусал себя, если мне приходило в голову понервничать, и сам этого не замечал.
В свободные минуты я писал Аркадию сообщения нелепого содержания.
«Я такой красавчик, что девчонки пускают слюни при виде меня».
«Получил сигнал от жителя внеземной цивилизации».
«Слабо отличить плевок от пены от моющего средства?».
«А еще девчонки дерутся за меня».
«Угадай, кто сидит за решеткой и поет песенки?».
«Прости, в пятницу не пойдем пить. Я теперь мама».
Мне не терпелось уложить всех спать и ночью в спокойной обстановке настрочить ему подробные сообщения о том, что я сегодня видел. А завтра поделиться всеми впечатлениями еще и с мамой. Это были какие-то особенно волнительные переживания, если бы они остались только со мной, то сделали бы меня невероятно грустным человеком.
Под самый вечер случилось еще кое-что хорошее. Я стоял у окна и пялился на розовое закатное небо. Так, наверное, должна выглядеть душа фламинго. И еще душа креветки, раз именно они отдают свой кератин дитю заката. Вообще я был одним из самых равнодушных людей на Земле ко всяким красивым природным явлениям. Однажды я должен был нарисовать озеро для Горацио, и, несмотря на то, что я стараюсь все образы брать из своего воображения, перед этой картинкой мне пришлось сидеть в интернете и просматривать фотографии часами, чтобы сформировать у себя образ водоема, который так уперто не хотел отпечатываться в моем сознании. Но сегодня я будто немного просветлился и все стало по-другому. Я вдруг познал всю красоту заката, мне было так хорошо на него смотреть, словно я съел свое любимое банановое мороженое с помощью глаз, а не рта. Мне хотелось с кем-то поделиться этим чудом, и я подозвал Фадееву, которая терлась неподалеку от меня со своим телепузиком.
— Смотри, какое красивое небо.
— Красивое, — обрадовалась она. Ненадолго, правда, скоро ее отвлек лось на экране телевизора, который, к удивлению жителей, гулял по Петрозаводску. Это был не первый случай, когда кто-то важный мне менял мое общество на животных.
Я снова уткнулся в окно, и мое сердце мгновенно остановилось. Во дворе на качелях курила девушка, вид которой взбудоражил меня даже из окна третьего этажа. Она сидела ко мне вполоборота, так что я и лицо ее толком не мог рассмотреть, но все во мне екнуло, надорвалось и взлетело. Она была словно картинка с рекламы французских духов — тонкокостная, трогательная, игривая и невероятно женственная. Эти слова сами лезли в голову, хотя я не мог полноценно выразить то, чем были вызваны такие впечатления. Я видел ее всего пару секунд, одета она была неброско, даже волосы казались чуточку лохматыми, но все это изящество читалось в ее кошачьих движениях, в том, как она подобрала ножку под себя, как стряхивала пепел, оттопырив мизинчик, словно бы держала бокал. Плечи у нее были напряженные, но в этом не было зажатости, наоборот, она выглядела очень кокетливо. Но оставалась в ней еще кое-какая деталь, которая тут же заставила меня поверить, что эта девушка — моя судьба. У нее были черные волосы, подстриженные под каре. Чуточку волнистые, рассыпчатые и немного неаккуратные, я мог представить, что она только-только высушила голову, выйдя из ванной. Но на этом судьба не закончила посылать мне знаки, из-под непослушных волос виднелась дужка очков. Девушка вдруг повернула голову в мою сторону, и я понял, что на самом деле эти очки солнцезащитные с черными стеклами. Пусть так, если бы она стала моей девушкой, я бы от счастья придумал такое сладкое обоснование для Марата, что он бы ничего не заподозрил. Тем более он сам бы мгновенно в нее влюбился и все позабыл. В такую девушку невозможно было не влюбиться.
Потом я вспомнил об одном чудесном свойстве очков с темными стеклами, за ними можно было спрятаться и без смущения смотреть на кого угодно. Никто все равно не сможет доказать, куда обращен твой взгляд. Может быть, эта девушка сейчас смотрела на меня в окно и думала, что я какой-то извращенец, который любит подглядывать. Я, словно девственник, отвел взгляд. А когда снова поднял его, девушка уже снова смотрела в другую сторону.
Я был так поражен, что не задумался еще об одном важном аспекте. Но судьба и тут пожалела мое сердце, требующее любви. На плечах у девушки была вязаная легкая кофта, но под ней — медицинская форма. Она была медсестрой, не пациенткой. Да если бы даже и нет, я бы вряд ли смог успокоиться и нарушил бы всю рабочую этику.
Ее костюм был нежно-голубым, таким пастельно-небесным, он делал ее еще большим ангелом. На ногах — кроксы, когда я выбирал себе форму, я выяснил, что это очень модная вещь среди молодых медработников. На них даже были прилеплены какие-то значки.
Девушка затушила тонкую сигаретку о спинку скамейки и встала. Вышло у нее ловко, и я с удивлением подумал, что вообще смог отметить это. Не то чтобы я часто думал, встает человек ловко или нет? Я страшно испугался, что она уйдет и я больше никогда ее не увижу. Я сразу почувствовал себя совсем маленьким человечком, беспомощным, ищущим поддержки. Я даже неосознанно стал оглядываться по сторонам, будто бы надеялся, что кто-то мне поможет.
Нет, Женя, это ты тут работаешь, чтобы помогать.
Ну а с чего бы и больные девочки не могли мне помочь? Они ведь могли желать мне добра, как и я им.
В поле зрения снова попалась Фадеева, и я подозвал ее к себе.
— Кто там идет? Ты ее знаешь?
— А, это Олька, — она немного смутилась и добавила, — Оля.
— И где мне ее найти?
— Она и у нас работает иногда на этаже. Сегодня на этаже ее нет у нас.
Судьба теперь обязана свести нас вместе на одном этаже в следующую смену. А если нет, то я сам ее найду, хоть на краю света, хоть в другом отделении, и познакомлюсь с ней.
Я провожал ее взглядом, пока она не скрылась за дверьми корпуса. Вместе с ней исчез и красивейший розовый закат. Скоро мне нужно будет загонять девочек в кровати, я даже написал об этом Аркадию, а Александра Тарасовна пообещала мне, что если все будет тихо, я даже немного посплю.
Ночь прошла без особых приключений. Лишь одна женщина ближе к трем часам вскочила с кровати и больше не укладывалась, все бормотала что-то себе под нос.