4. Случайная вакансия
Я проснулся от головной боли. Горло жгло, нос заложило, я чувствовал я себя так, будто бы меня хорошенько треснули по башке. Сначала я не понял, где нахожусь, более того, даже не осознал, какое сегодня число. Я испугался, что проспал институт, но быстро сориентировался: у меня каникулы. Сначала я почувствовал, что запахи, пробивающиеся через мой забитый нос, были какими-то чужими, одеяло слишком тонким, а солнце резало глаза с самого утра. Кровать была не моя, комната тоже, и я почувствовал себя Машей в гостях у медведей.
Потом, конечно, я вспомнил, что я у Аркадия. Его самого не было в комнате, а моя память после пьянки не была безграничной, поэтому я не знал, спал ли он в другой кровати или просто куда-то вышел. Я протянул руку, стал шарить по одеялу и нащупал мобильный. Все-таки правда, привычка свыше нам дана, я даже пьяный вдрабадан не забыл вытащить телефон из кармана и положить его рядом перед сном. Оказалось, мама звонила одиннадцать раз. Более того, пару раз звонил отец, и один — Никита из самого Амстердама. Мама всех на уши подняла.
Я позвонил ей, сипловатым голосом объяснил, что был у друга и забыл предупредить, и что мне уже больше восемнадцати, и все расскажу ей обязательно дома. В голосе мамы чувствовалось невероятное облегчение, с сыном все в порядке. Мне было немного ее жаль, потому что маме явно хотелось поговорить, а я жестоко оборвал ее намерения.
Я свесил ноги с постели и тут же проснулся окончательно. На коврике перед кроватью сидела настоящая жаба. Да, точно, та самая, которую мы оставили на траве у дерева.
— Какого... — начал я, но не продолжил, потому что жаба бы мне не ответила. Было бы неловко, если бы родители Аркадия подумали, что я принес в гости жабу, поэтому я сунул ее в карман куртки и вышел из комнаты.
В коридоре висела куча картин, в остальном обычный нормальный такой коридор в неплохой квартире. Да и комната Аркадия не была какой-то особенной, как он сам, по крайней мере, меня ничего не удивило. Может быть, только то, что огромная кровать стояла в центре комнаты, а не как у большинства людей у стенки для экономии места. А так все вполне обыкновенно: стол, компьютер, книжки, шкаф для одежды, какие-то картинки или фотки на стенах. Может быть, если бы я рассмотрел детальки комнаты — что навалено у него на столе, из каких стран у него стоят фигурки на полках, что написано на корешках книг — то я бы и нашел что-то увлекательное, но скелет комнаты был у всех похожий.
Я планировал умыться, по возможности найти Аркадия и по-тихому уйти. Но мне стоило понять, что жаба у кровати — это плохой знак, день пойдет наперекосяк, и мои планы обязательно будут рушиться. Наутро после пьянок я всегда становился неумолимым пессимистом, но, может быть, дело было вовсе не во мне, а в ней, в ведьме.
Входная дверь открылась, и в квартиру вошла женщина с черными волосами и бледностью Аркадия. Она была в большой мужской футболке и джинсах. В руках женщина вертела зажигалку. Фигура у нее была какая-то собачья, она была тонкокостной, но мышцы казались крепкими, подтянутыми. Лицо было моложавое, рельефное и была в нем какая-то крутость. Ей бы сигарету в зубы, черные очки и кожаную куртку, из-под которой можно достать пистолет. Единственное, что бросалось в глаза и отталкивало от нее — это несвоевременно постаревшие руки. Кожа шероховатая, собирается в складки, и вены все повылезали наружу.
— Юля, — резко сказала она, заставив меня, заторможенного и неумытого, врасплох, причем за рассматриванием ее. Она протянула ко мне свою ужасную величественную руку.
— Женя. Я друг Аркадия.
Как это ужасно прозвучало после того, как с утра я вышел из его спальни. То есть если с ним все было в порядке, то и прозвучало нормально, а если нет, то мне стоило бы ей пояснить.
Женя, ты выставишь себя идиотом. Прекрати париться и промолчи.
— Знаю, Аркадий говорил о тебе. Сейчас он уже ушел, так что ты сам загляни в холодильник. Там в сковородке курица, еще есть полно всякого сыра для бутербродов, растворимая каша на дверцах. Микроволновкой и чайником пользоваться легко.
Вот почему Аркадий так легко и сразу позвал меня к себе домой и почему так легко готовил курицу у кого-то в гостях. И может быть, поэтому же он ушел из дома без предупреждения, оставив друга в квартире с родителями.
— Я сейчас умоюсь и пойду домой, но спасибо.
Юля пожала плечами. Она потеряла ко мне интерес и пошла в комнату.
— Постойте! А куда Аркадий ушел?
— Понятия не имею. Может, Савелий знает, они с утра болтали.
Только бы Савелием оказался их попугай. Не мог он быть Аркадием Савельевичем, я отказывался верить в подобные сочетания. Наверное, его отец, обладая таким именем, решил отомстить своему сыну за себя. Интересно, каково быть Юлей в доме с Аркадием и Савелием?
Я зашел в ванную комнату и тут же согнулся над прикольной черной раковиной. Я полил свой лоб холодной водой и высунул язык, чтобы смочить его. Долго я стоял так, на уровне моих глаз были одинаковые мыльницы с золотыми львами. Видимо, ванная, по мнению Литвиновых, должна быть шикарной.
Я бы, может, вылил на себя через кран все Истринское водохранилище, если бы дверь в ванную комнату не открылась.
— Значит, мальчик с Диппером на аватарке на самом деле похмельная скотина, проснувшаяся в чужом доме?
Вот уж я не ожидал от возрастного еврея ни оскорблений, ни знания Гравити Фолз. Привет, черные глаза Аркадия и острый нос. Его волосы седели, но лицо было довольно молодым, либо он тоже частично безвременно постарел, как и Юля, либо он старался быть похожим на Карла Лагерфельда. На нем был длинный шелковый халат до пола, и я склонялся ко второму варианту.
— Здравствуйте. Я сейчас уже ухожу, извините.
Мне было неловко, но не слишком, все-таки этот мужик назвал меня скотиной. Конечно, например, Марат мог бы так меня назвать, я бы не обиделся, но ради этой привилегии он и дружил со мной с первого класса.
Савелий подошел к раковине, отодвинув меня, и стал чистить зубы. Это, конечно, его дом, я не смел осуждать, но должны же быть хоть какие-то границы с другими людьми. Я почувствовал себя ужасной льстивой забиякой, от меня наверняка разит перегаром, я в чужом доме и еще осуждаю хозяев.
— Ладно, мне нужно идти. Пропустите?
Савелий сразу занервничал весь, стал кусками сплевывать зубную пасту, не прополоскав рот, и уронил золотого льва в раковину.
— Подожди-подожди, я хочу, чтобы ты увидел свой первый портрет.
Он выскочил из ванной, вытирая руки об халат. Я пошел за ним, но как-то неуверенно, когда я подошел к его комнате, Савелий уже вылетел оттуда с альбомом в руках. Он рисовал хорошо, блеклыми цветами, но картина все равно казалась насыщенной и плотной. В одной руке я держал чашку с кофе, мои глаза были обращены вверх, казались большими и блестящими от голубоватого света, который падал на них. Экран монитора, наверняка подвешенный надо мной. Рядом стоял Микки Маус, он проводил языком рядом со мной, будто хотел лизнуть. Все эти символы слишком легко разгадывались, я даже разочаровался.
— Ну как? — взволновано спросил Савелий. Я все смотрел: линии, цвета, формы, это можно было назвать идеальным. Чем дольше я всматривался, тем больше проникался идиллией. Да, даже такие талантливые художники боялись не заинтересовать своим творчеством.
Изначально я был настроен негативно, но тут смягчился.
— Круто, я бы поставил себе на аватарку вместо Диппера. А где можно посмотреть еще работы?
Он обрадовался, конечно. Сказал, что скинет ссылку через Аркадия. Мне тут же захотелось как-то приплести в разговор своего Горацио, чтобы Савелий тоже посмотрел на него, но вдруг я почувствовал, как что-то будто бы почесало мое бедро. Жаба в кармане куртки зашевелилась.
Я достал телефон, посмотрел время на нем и нервно щелкнул пальцами.
— Жутко опаздываю! До свидания!
Все это я сказал очень быстро и направился к выходу искать кроссовки. Я представил, что, пока я буду завязывать шнурки, жаба выпрыгнет и мне придется как-то это объяснять. Еще хуже: Савелий от испуга ее придавит, и ведьма все-таки сожмет свои хрупкие ручки на моей шее.
Я словно сам стал героем комикса, только я успел скрыться за дверью, как жаба в моем кармане застрекотала, будто ее сейчас вырвет. Я достал ее из кармана, зажал в руках, чтобы рассмотреть мордочку. Осмысленные глаза, недовольные.
Нужно было дать ему имя. Отчего-то мне показалось, что мы с ним одного поля ягоды и он парниша. В школе у меня была одноклассница, которую дразнили ведьмой в начальной школе. В старшей школе ее называли исключительно Андреевой, поэтому я решил назвать жабу Андреем.
Нет, конечно же, Андрюшей.
Что, следишь за мной? Как мне связаться через тебя с ведьмой?
Ну, Андрюша, молчим?
Может быть, ведьма была права, и я действительно безумец, раз пытаюсь мысленно общаться с жабой. Все разговаривают с животными, не надо приукрашивать свои заслуги. Раньше, наверное, считалось, что объявлять себя безумцем — довольно слабая позиция, а сейчас — модная. Хотя, может, быть немножко чокнутым в моде всегда.
Когда я вышел, то оставил Андрюшу на улице в траве.
Еще увидимся, подумал он.
Я добрался до дома, и оказалось, что все утро я пребывал в довольно благостном состоянии. Мне удалось оставаться в нем еще полчаса, пока я был чем-то занят: пил аспирин, минералку, мылся, переодевался, а потом меня накрыло.
Я умру, умру, умру, думал я, сначала не слишком развивая эту мысль.
Потом думал, да чего там, всего лишь мочку уха резануть кому-то, тоже мне преступление.
Эти мысли у меня чередовались, заставляли ходить по комнате, хватать вещи со стола, иногда даже заходить на кухню, вынимать нож или ножницы и размахивать ими как Майкл Майерс.
Так я провел, может, час. Потом смог развить свои мысли. Подумал, что обо мне останутся грустные истории: он умер таким молодым и перспективным, светлая голова, хороший мальчик, такой-растакой, про мертвых мы говорим только хорошо.
Еще Горацио останется, может, стоило потратить эти два месяца на рекламу.
Еще мама будет грустить, да и Марат с Никитой наверняка.
Еще думал о том, как тратил жизнь впустую, двадцать лет, а ничего не добился, кроме того, что поступил на бюджет в ВУЗ. Наверняка можно вспомнить полно примеров, когда в двадцать лет люди уже открывали теоремы, писали великие книги, рисовали вечные картины или зарабатывали миллион.
Еще я не успею досмотреть «Игру престолов», а я ведь ставил на Дейнерис, а вдруг там победит кто-то другой? И мне даже обидно уже не будет.
Еще непонятно, что там после смерти и будет ли это ужасно больно. Не будет ничего, наверное, но а вдруг так получится, что я попаду в Нарнию все-таки? Или перерожусь в жирафа. А вот в камень было бы обидно. В общем, скорее всего, просто все закончится, но вдруг есть варианты?
От этого всего голова снова разболелась, я выпил еще аспирина.
Потом взглянул в окно, оно выходило на шумную дорогу: много людей торопится куда-то, какая-то парочка перебегает дорогу, женщина болтает по телефону, старик оперся на палку. Все обычно, вон вывеска парикмахерской висит всю мою жизнь, и мне так не хотелось со всем этим расставаться.
Я решил, что отрежу ухо безумцу. Что стоит мочка против человеческой жизни?
Конечно, если я умру через два месяца, это случится как раз к тому времени, когда приедет Марат, вряд ли он осудит мертвого меня за то, что у меня нет девушки. Но этот плюс был единственным и весьма сомнительным.
Мне нужно было не ошибиться. Для начала вообще стоило понять, кто такие безумцы. Да, я признавал, что уехать учиться в Амстердам — это нормально. Но вот добровольно отправиться в ссылку на Камчатку, чтобы изучать песцов, — это безумие? Может быть, мне стоило поджидать Марата в аэропорту с тесаком? Только ли безумцы все те полоумные дядьки, разговаривающие сами с собой в метро и пованивающие? А просто пьяный человек, танцующий на столе, — безумец? А бабуля в маразме?
Я стал рыться в интернете. Нашел такое определение:
Сумасшествие (также устар. безумие) — потенциально неизлечимое тяжелое психическое расстройство. Какие они пессимисты, может быть, писали это определение наутро после большой пьянки. Мне казалось, что ключевое слово тут «тяжелое». Я стал листать классификацию психических заболеваний, многие из них я мог найти у своих знакомых. Обсессии, так называемые депрессии, панические атаки. Да туда включалась даже социофобия. Но нельзя же весь мир запихнуть в категорию безумцев. Нужно было брать тяжелые заболевания, типа шизофрении или всякой разной деменции. Что-то, что может инвалидизировать, дезадаптировать в обществе. Многие психиатры в интернете любили порассуждать над понятием нормы и патологии. Словоблудили по-черному. Я так и не смог до конца разобраться. Некоторые не подводили под черту безумия даже шизофреников, которые могли функционировать в обществе.
Чтобы не ошибиться, действовать наверняка, мне нужно было найти абсолютно безумного мужика. Может быть, женщину, хотя это в моей голове было большим злодейством. Психиатры писали, что шизофрения есть у одного процента населения. Это получается, каждый сотый человек — шизофреник. Я знал больше сотни людей, например, в друзьях в Вконтакте у меня было двести человек, и я как-то не мог с уверенностью, без шуток сказать, кто именно из них сумасшедший.
Я должен был попасть в психушку. Сначала у меня родилась шальная мысль одичавшего человека — сымитировать сумасшествие, так хорошо, чтобы меня забрали санитары, и отрезать в больнице кому-то ухо. Ни у кого мой поступок даже не вызвал бы вопросов, если бы в моей карте уже было написано, что я псих. Плюс откосил бы от армии.
Я быстро остыл к этой мысли, потому что придумал более законный способ — устроиться санитаром в психушку. Я же хотел найти работу, чтобы мне не было стыдно перед мамой.
Новая цель вывела меня из тревоги и даже как-то воодушевила. Я полистал вакансии, в настоящем дурдоме не нашлось ничего годного, но меня привлекло предложение работы санитаром в психоневрологическом интернате. Там лежали больные, которые из-за своего безумия не могли жить в обществе, это то, что мне нужно от жизни в данный момент.
Я позвонил в отдел кадров и записался на собеседование. Эта идея меня поглотила, я был так уверен, что меня примут, что сразу начал подготавливать документы, нашел, где быстро оформить медицинскую книжку, посмотрел адреса диспансеров.
Вот приедет Марат и поймет, что не он тут один уникальный исследователь снежных лисичек, Женя вообще санитар в психушке.