Автопортрет с отрезанным ухом

Если бы омлет со временем холодел не до комнатной температуры, а все ниже и ниже, то мой завтрак стал бы ледышкой. Я проспал до обеда, но в целом это вышли хорошие здоровые семь часов. Аркадий написал мне череду сообщений. Он был в восторге от моего логотипа для его блога. Неужели я угадал? Или Аркадий просто умел радоваться простым вещам? Так-то жизнь становится лучше. Я тоже не слишком часто ходил с кислой миной, мое сердце могло трепетать перед выходом новой игры или фильма, но тем не менее недовольное выражение было довольно частым гостем на моем лице.

Аркадий сказал приходить прямо сейчас, но мне хотелось оставаться поразительным до конца и нарисовать еще одну картинку. Значит, в середине композиции сидел условный Аркадий, а вокруг куча разных противных животных в костюмах, типа свиней, козлов и крокодилов. Все звери могли бы выглядеть похотливо, их внешний вид кричал об этом, но каждый из них уткнулся в экран своего телефона и не обращал внимания на Аркадия.

Я долго маялся, отправить ему рисунок сразу или принести и показать на месте. Словно дирижер, я мог настроить его на радостный тон к моему приходу, или же стать фокусником и вовремя вытащить кролика из рукава, если разговор у нас не будет клеиться. Впрочем, если ему не понравится эта моя работа, то я проиграю в обоих случаях. Я ведь совсем не знал Аркадия, вдруг в первый раз мне повезло, и он любил конкретно гусениц, короны и зубы.

Потом я сам на себя разозлился, что уделил так много времени этому вопросу. Иногда мама становилась жутко загадочной, улыбалась и говорила, что бывают случаи, когда нужно следовать не логике, а сердцу. Я подозревал, что она имела в виду то, как сошлась с отцом, когда была студенткой МГУ, а он выпускником ПТУ, либо то, как разошлась с ним, когда она была экскурсоводом с несовершеннолетним сыном, а он — владельцем текстильной фабрики.

Я отправил рисунок, написал Аркадию и вышел из дома. Он жил недалеко — всего-то в четырех станциях метро. Это было, конечно, значительно дальше, чем дома моих так называемых школьных друзей, но ближе, чем дом любого приятеля из университета.

От метро я шел, уткнувшись взглядом в бегунок на карте, по сторонам не смотрел, пока не дошел до нужной улицы. Тут я наконец поднял взгляд. Обычный такой спальный район начала девяностых с высоченными многоэтажками и супермаркетами. Его дом оказался даже симпатичным для прямоугольной высотки. Пряничный домик. Ассоциация с потерянными детьми и марципановой крышей осталась где-то в далеком детстве, теперь я называл так коричневые многослойные многоэтажки – полоски кирпичного цвета, шоколадного и горчичного. Если смотреть на такой дом издалека, то хочется разломить его на две половинки и съесть. Вблизи, конечно, это были грязные панели с присыпкой из всяких бензолов, фенолов и прочей гадости из атмосферы мегаполиса.

Аркадий жил на первом этаже, в таком большом доме это, должно быть, обидно. Мне казалось, что его квартира должна быть такой же диковинной, как и его внешний вид, у меня даже было искушение заглянуть в окно, чтобы подготовиться. Но так меня могли посчитать извращенцем, во-первых, прохожие, во-вторых, Аркадий, в-третьих, я сам, в том случае, если Аркадий и по квартире ходил в юбке.

Я нажал на звонок, и кое-что меня удивило сразу, как только открылась дверь. Передо мной стоял не Аркадий, а какой-то другой парень совершенно неприветливого вида. На секунду я испугался, что Аркадий так изменился, переодевшись в мужскую одежду, но быстро разубедился в этом. Парень был выше, крупнее и куда менее располагающим. На его лице выделялись серые водянистые глаза, бледнее синяков под ними, злые губы и впалые щеки, прилипшие к скулам. Выглядел он как настоящий подонок, от которого бы балдели девчонки, будь он героем сериала, и отшатывались бы от него в реальной жизни, до того он был не располагающим к себе. Может быть, неприветливее его выглядела только моя мама, когда отец приезжал встретиться со мной. На парне были затертые спортивные штаны и футболка с какой-то панк-группой.

Я жутко растерялся из-за его неприветливости.

—Эм, а Аркадий тут живет?

Я бы мог добавить «Литвинов», но с таким именем можно было обойтись и без пояснений.

— Нет, — тут же ответил он, и даже в таком коротком слове чувствовалось раздражение. Хотя с его хмурым лицом, оно, наверное, автоматически приписывалось любым его словам.

— Извините, значит, я перепутал квартиру.

Парень, казалось, был моего возраста, однако я непроизвольно обратился к нему на «вы».

— Не перепутал.

Мои мозги превратились в кучку поролоновых шариков, разлетающихся в разные стороны. Вдруг Аркадий был мошенником и отправил меня в эту квартиру, чтобы меня грабанули? Невероятно. Может быть, этот парень был его братом или кем-то там еще, кто может быть у мужчины в колготках.

— Так если Аркадий здесь не живет, значит, я ошибся.

—Нет, — еще раз повторил он. Потом добавил с неохотой, будто бы ему стоило больших трудов сказать это: — Он еще не пришел. Заходи.

Парень отошел от двери, открывая мне проход, а я все еще мялся на пороге.

— Женя Журавлев же, да?

Теперь точно не могло быть никакой ошибки, я неуверенно зашел в квартиру к незнакомому мне человеку. Но я мог исправить ситуацию хотя бы немного.

— А ты вообще кто? — наконец, спросил я, решив обойтись без формальностей.

— Сережа, мы с Аркадием вместе создали блог.

Какое простое имя для такого скуластого лица.

С. Чернов, привет.

— И, кстати, это моя квартира.

Это вызвало у меня сомнения. Квартира явно принадлежала какой-то старушке, застрявшей в Союзе. Желтеющие обои в цветочек, цветастые ковры, скрипучая мебель, вязаные салфетки, тюль, лампы противного оранжевого цвета, картинки с янтарем на стенах. Может быть, конечно, его бабка недавно откинулась, и Сережа заселился в ее квартиру, не успев наполнить ее молодостью и энергией.

Комната была одна — когда-то лаковый стол с не слишком новым ноутбуком, не заправленная кровать с мятым постельным бельем, металлический стеллаж с советскими книгами, платяной шкаф, до сих пор выглядящий мощно, всякий хлам типа гладильной доски и пылесоса, которыми явно никто не пользуется. Сережа указал мне на стул с вязаным чехлом, а сам сел за стол. Стул пошатывался и выглядел хлипким, как моя дружба с Маратом.

Сережа стал звонить кому-то по мобильному.

— Какого хрена? Где ты? — оказалось, что он недружелюбен не только со мной. В трубке послышалось щебетание Аркадия, я его сразу узнал, хотя слова было и не разобрать.

— Да, у меня есть чай, но не надо давать мне советы, как принимать гостей в моем доме. Приезжай, как сможешь.

Я надеялся, что Сережа пожалеет для меня чая, потому что сидеть с ним за одним столом напротив друг друга мне совсем не хотелось. В молчании мы пробыли минут десять, пока он не задал роковой вопрос:

— Чай будешь?

— Не откажусь, — ответил я, потому что не знал, как отказаться.

Мы прошли на кухню, она соответствовала общей старческой унылой атмосфере квартиры. Я думал, и плита тут будет газовая, но нет, оказалось, старая, электрическая, с конфорками в каких-то черных крошках. Единственное, что бросалось в глаза, — это огромная коробка на полу, доверху заполненная заварной лапшой. Нет, такого бы ни одна старушка не допустила.

Чайник был, к счастью, тоже электрическим. Сережа налил нам чай — на моей кружке было написано поздравление ко Дню Победы, а его чашка была серовато-белой с бледным букетиком непонятного вида цветов. Губами я наткнулся на шершавый отколотый уголок.

Прямо на клеенчатой скатерти в клеточку стояла алюминиевая пепельница. Сережа открыл окно и закурил тонкие короткие сигареты.

— У вас классный блог, — наконец, я решил разрушить гнетущую тишину. Люди любят, когда хвалят их творчество.

Возможно, Сережа не любил ничего.

— Не хватает визуализации, думаешь?

Это была провокация. Я принял вызов. Нужно было соблюдать хрупкий баланс между собственным мнением и вежливостью.

— Ну, картинка всегда цепляет взгляд. Типа чувак, может быть, не обратил бы внимание на статью, но его привлекла картинка, и он решает узнать, а что там написано.

Сережа хмыкнул.

— Поколение, воспитанное на смешных картинках в соцсетях и видосах про животных, которые засматриваются до красноты глаз.

Я вдруг почувствовал вину за все поколение, будто бы это лично я за всех листал новости в Вконтакте. Я покосился на фотографию музыкальной группы у Сережи на футболке, у самого-то рыльце в пушку.

— То есть, ты не считаешь, что картинка плюс текст привлечет больше читателей, чем просто голые буквы?

— Я бы выпил за то, чтобы это было не так. Но — твоя правда.

Я ничего не ответил, потому что не понял, проиграл я или выиграл. Мы еще немного помолчали. Сережа тоже неожиданно совершил попытку начать разговор.

— Я видел твои рисунки.

Обычно после такой фразы люди добавляют «красивые», «интересные» или хотя бы «забавные». У Сережи это была законченная фраза. Я вдруг почувствовал себя жуткой врединой, и мне было необходимо выплеснуть эмоции наружу, пока я не начал разъедать сам себя.

— А я видел твои статьи, — сказал я тусклым голосом, будто бы я полный идиот.

— Ты это уже говорил, — сказал он чуть менее недовольно. Кажется, он даже смутился. Может, оттого что не был уверен, тупой я или передразниваю его.

Сережа подлил нам обоим кипятка в чашки, сделав чай каким-то совершенно несчастным от бледноты.

Раздался звонок, у соседей залаяла собака, и Сережа пошел открывать. Наверное, Аркадий скидывал обувь прямо на ходу, потому что он почти тут же оказался на кухне. За этот день я настолько привык о нем думать, как о парне в колготках, что увидеть его в джинсах и рубашке было почти так же удивительно для меня, как встретить его впервые. Без помады его лицо стало не таким агрессивным, будто бы более утонченным, немножко неземным. Взгляд у него оставался очень хватким, а губы едва заметно кривились в усмешке. Даже без колготок в нем оставалась едва уловимая тень порочности. В руках у него был пакет из «Перекрестка», из которого он тут же выгрузил бледную тушку курицы и упаковку помидоров. В пакете оставалось что-то еще, но Аркадий не показал. Это что-то стеклянно звякнуло, когда он поставил пакет на пол.

— Здорово, что ты пришел. То, что ты делаешь, невероятно, — Аркадий пожал мне руку. Как бальзам на душу. Как его называют более неформально? Как приласкает мама? Аркаша?

— Круто, — невпопад сказал я, потому что забыл, как хорошо реагировать на комплименты.

Аркадий повернулся к Сереже.

— Что? Ты же знаешь, если бы я мог, я позвал бы нас к себе, но мой отец не хочет его видеть. Зато взамен я тебе принес еду белых людей.

Пока я смотрел, как Сережа чуть менее злобно кривится, я размышлял, полюбил бы он меня, если бы я тоже догадался взять в гости курицу? До меня не сразу дошел смысл сказанных Аркадием слов. Кого это «его» отец не хочет видеть? В квартире больше никого нельзя было обозвать «его», но это было бы какой-то бессмыслицей. Может быть, ожидались еще гости.

— Кого не хочет видеть твой отец?

— А, тебя.

— Меня?!

Я, конечно, немного опешил. Я отдаленно догадывался, что могу кому-то не понравиться, но уж точно не незнакомцу. Что Аркадий мог обо мне такого рассказать?

— А, не парься, он творческий человек, — Аркадий махнул рукой. Вот уж нет, я выбью из тебя признание, щенок.

Аркадий достал курицу из упаковки и принялся мыть в раковине. Мне пришлось перекрикивать шум воды.

— Нет, объясни, почему это твой отец не хочет меня видеть!

Сережа усмехнулся, видимо, почувствовал мою обиду и был уже посвящен в тайну отца Аркадия.

— Все дело в идее. Мой отец — художник, и он занимается довольно занятным проектом. Значит, рисует людей до знакомства по материалам из их соцсетей, а потом после встречи в реальности. Улавливаешь суть? Видимое и кажущееся, я-проект и ядро, все в этом роде. Я рассказал ему о тебе, он вчера смотрел твою страницу Вконтакте, теперь рисует.

— Типа нарисую портрет по аватарке за штуку?

Идея действительно улавливалась, поэтому мой вопрос был лишним, но изящным.

— За такие слова он бы мог приковать тебя к брусчатке на Красной Площади, так что впредь будь осторожнее.

Мне было приятно, что Аркадий рассказал обо мне родителям и что кто-то меня нарисует. После шутки про брусчатку была высокая вероятность, что его отец — современный художник в полном смысле этого слова, и я выйду совсем не крутым на портрете, но и это будет весело.

Аркадий посыпал курицу какими-то рыжими специями, кинул на противень и сунул в духовку. Он уселся к нам за стол. Аркадий не мог сделать это нормально, он перевернул стул спинкой к себе и оседлал его наоборот.

— Так-так, давайте быстренько обсудим суть, а потом перейдем к методам. Смотри-ка, кто-то из нас с Сережей выставляет одну статью в среднем раз в три-четыре дня. Осилишь рисовать так часто?

Я неопределенно кивнул. Осилю, только вот мне стало грустно за Горацио, с новым делом я его заброшу. Вот уже вчера я не нарисовал ни одного скетча про него. Горацио приходилось справляться с одиночеством на страницах старых комиксов.

Сережа перенял эстафету. Он помыл помидоры, порезал, скудно полил маслом и щедро сыпанул соли.

— Это неважно. Не будешь успевать, будем выставлять так.

— Ведь текст и без того цепляет, — добавил Сережа.

— Теперь, что рисовать. Это может быть все что угодно, главное, чтобы ярко, даже немного аляповато и совершенно бездуховно. Можешь и статьи не читать, если тебе лень, будешь рисовать по ключевым словам. Понимаешь, суть не в смысле статьи, а в ассоциациях. Люди покупаются именно на них. Неплохая свобода творчества, а?

— Ну так, довольно лояльные условия, — согласился я.

— Следующая статья моя, — вмешался Сережа, — про толерантность в России.

Лишь бы их не посадили за их статьи — я сам не очень-то верил в эту новую религию толерантности, хотя и соглашался в основном.

— Звучит круто, — я был отличным лжецом, как мне казалось.

Аркадий стукнул ладонью по столу, будто хотел шлепнуть скатерть. Я промычал так, как могла бы сделать эта клеенка, и сразу понял, что совершенно зря. Иногда мы с Маратом и Никитой озвучивали вещи в доме. Например, Никита очень смешно кричал за плиту, когда она начинала разогреваться, а Марат шептал за пошлую перечницу. Аркадий этим жестом, видимо, хотел предзнаменовать новую тему для разговора, но так и застыл с приоткрытым ртом.

— Зачем, — устало сказал Сережа, скорее вопрошая небо, чем меня.

Я стал усиленно тереть ногу, будто бы просто ударился о ножку стола.

— Действительно круто, — сказал Аркадий, — Так вот, Женя, не сочти меня долбаным хиппи, но, чтобы сработаться, нам нужно почувствовать друг друга. Расскажем все самое сокровенное и станем как братья.

Аркадий полез в пакет и достал оттуда бутылку. Я думал, он сейчас что-то скажет, типа «и у меня есть отличный способ сближения» или «кое-что поможет развязать нам языки», но он не оправдал моих ожиданий. Аркадий достал из буфета рюмки и разлил нам нечто зелененькое, как зелье ведьмы из мультфильма. Я продолжил свои волшебные ассоциации до фей и понял, что это абсент. На этикетке был нарисован Винсент Ван Гог, он делал этот напиток немного богемным.

Вау, такое я никогда не пил.

— Вот это действительно круто, — сказал Сережа.

— Маме подарили ее бунтарские друзья, когда она вышла из тюрьмы, пострадав за всю партию.

Мне хотелось спросить, за что сидела его мама, но я подозревал, что это было что-то политическое, а в эти дела я принципиально не совал свой нос. То есть у меня не имелось определенного принципа, скорее виноваты были лень и нежелание во всем разобраться.

Мне нужно было срочно переменить тему, поэтому я резко повернулся в Сереже и спросил:

— Почему у тебя такая старческая квартира?

— Потому что здесь живет старушка, — тут же ответил он тусклым голосом.

Старушка-Европа на страницах его черновиков про толерантность или реальная бабуля, скрывающаяся где-то на балконе? Конечно, скорее всего, добрая старушка уехала к родственникам на весь день, поэтому мы и пьем абсент в квартире у Сережи.

Я глянул, они уже наполовину опустошили свои рюмки, а я еще даже не приступал. На вкус я различил в основном спирт и лакрицу. Какие-то похожие конфетки присылал мне Никита из Амстердама.

— Конек Сережи — это публицистика. В разговорах он полный профан и говорить не слишком любит.

В отличие от Аркаши.

— Я выступлю его оратором или даже скорее биографом. Родители Сережи решили продлить свою жизнь в домике у моря и укатили в Керчь лет так двадцать назад. Большую часть жизни он провел там, но это не мешает Сереже считать себя коренным москвичом, верно?

Аркадий подмигнул ему, но прежде, чем тот ответил, быстро продолжил.

— Сереже повезло, и он поступил на журналистику в МГЛУ. Да, я тоже там учусь, и, если произносить аббревиатуру быстро и невнятно, можно показаться высшим сортом интеллигенции. Но вернемся к нашему Сереже. В Москве у него осталась бабка, которая терпеть его не может, но тем не менее милостиво предоставляет ему квартиру в пользование на теплые месяцы, которые она проживает на даче. В остальное время Сережа живет в общежитии.

Студенты из общежития всегда казались чуть более крутыми, будто немного не своими. Может быть, поэтому Сережа так и отталкивал меня.

— А ты? — я повернулся к Аркадию.

Он улыбнулся.

— А что ты хочешь узнать обо мне?

— Ну, из Москвы ли ты, родители, все такое.

— Мне приятно думать, что мы уже выходим из того возраста, когда представляем собой то, кто есть наши родители, но я расскажу тебе. Кажется, даже все мои бабушки и дедушки родились в Москве. Про родителей ты уже слышал, мой папа — художник, а моя мама — грумер, но это не основное ее увлечение.

— А это кто?

Сережа хмыкнул.

— Парикмахер животных. Сначала мама училась на ветеринара, но она слишком любит животных и сменила профессию. Ее выгнали из нескольких клиник после того, как она ссорилась с людьми, которые пришли эвтаназировать своих любимцев, как ей показалось, зря. Плюс пикеты, акции, которые она устраивала. Сейчас разум восторжествовал над беззащитностью, и маму больше волнуют государственные проблемы, чем зверюшки.

Мне не слишком представлялось, как женщина, стригущая карликовых собачек, может выходить на пикеты и тем более загреметь в тюрьму.

Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

Эта фраза частенько крутилась у меня в голове, потому что я использовал ее как эпиграф к одной из глав комикса. Там Горацио попал в Атлантиду — ровно в то время как я оказался на первом курсе института.

У Аркадия были такие странные родители, он вел блог, в котором фигурировало слово «толерантность», наверное, они с Сережей были в какой-то модной оппозиционной тусовке.

— Значит, ты наверняка в теме Навального и прочих?

— То есть?

— Ну, представляешь оппозицию.

Аркадий вдруг засмеялся, и я почувствовал себя неловко. В голову сразу полезли идиотские мысли, что сейчас он снимет свое лицо-маску, и под ней окажется какой-то неожиданный политический деятель.

— Я скорее представляю позиции разной степени извращенности, когда лежу один в постели.

Сережа неожиданно выручил меня, и мне не пришлось это комментировать.

— Идиотская игра слов.

Для завершающей точки я взял бутылку и разлил нам еще.

— А твоя семья?

Я вдруг порадовался, что мои родители разошлись, это делало мою историю хотя бы чуточку интереснее.

— Я живу с мамой, она экскурсовод, с отцом она развелась, когда мне было девять лет. У него своя фабрика вроде до сих пор, но я с ним не слишком много общаюсь. В той семье у него уже трое других детей, я их никогда не видел, но с ним мы иногда встречаемся.

Моя история казалась мне немного драматичной, по крайней мере, когда-то я переживал ее тяжело, и сейчас у меня оставались отголоски моих обид. Когда я получал паспорт, я даже сменил папину фамилию Кочетков на мамину — Журавлев. А еще я периодически заходил в Инстаграм Ларисы, новой жены отца, чтобы следить за их жизнью, как они лежат у бассейна на Пальма-де-Майорке или пьют коктейли прямо из кокоса в Санто-Доминго. Однако Аркадий и Сережа не отреагировали на мой рассказ как-то по-особенному.

И хорошо, не сопли же мотать с новыми знакомыми, которые кажутся немного крутыми.

Тем более вдруг мы будем общаться и дальше, и как они тогда отреагируют на то, что на следующий день рождения я приму в подарок машину от якобы обидевшего меня отца.

Мы наливали себе одну за одной, заедали помидорами. Вскоре приготовилась курица, чудесным образом показавшаяся мне удивительно вкусной. Я разговорился, рассказал уже и про смену фамилии, выставив это как забавную историю, и про песцов и мою воображаемую девушку специально для Марата, и несколько задумок для комикса. Пьяный Сережа казался будто бы даже приятнее, но, может, дело было в том, что я все вокруг воспринимал куда более восторженно. Вот Аркадий так меня смешил, что я прикусил себе язык и еще долго чувствовал привкус крови во рту, мешавшийся с травяным и спиртовым.

Аркаша говорил:

— Раньше по телику крутили, как жены бьют по силиконовым сиськам любовниц своих мужей, нас это не сильно впечатляло, а сейчас подростки смотрят видео, что в рюкзаках у знаменитостей, и им это по-настоящему интересно.

Меня снова это рассмешило. А Сережа сказал:

— У меня появилось вдохновение. Я пошел.

И он действительно сдержал слово, отлил себе немного абсента в стакан, захватил приличный кусок курицы и ушел в комнату.

Аркаша завернул бутылку в кухонное полотенце с милыми чайничками и встал со стула.

— Если ему не мешать, он напишет по алкашке топовую статью. Так, Печорин, вставай, поедем в центр, поищем тебе очкастую Луиз Брукс.

— Моя фамилия Журавлев, не Печорин!

Аркаша пошел в коридор надевать кеды. Когда я встал, то почувствовал, будто что-то сковало мне голову и потрясло картинку вокруг. Это было прикольно и неожиданно. Я тоже поплелся обуваться.

— Эй, ты помнишь мою фамилию? Я твою помню — Ли-тви-нов.

Мы вышли на улицу, было темно, прохладно и здорово, прошлись до метро и поехали куда-то вверх по ветке, я не удосужился узнать наш конкретный пункт назначения. Уже в вагоне мы встретили кандидатку мне в невесты. Мы долго на нее пялились, она была в толстовке с капюшоном, и мы все никак не могли разглядеть ее прическу. Когда мы все-таки убедились, что это каре, и подошли к ней, девушка даже не вытащила наушники из ушей и вышла на следующей станции.

Центр был волшебным, голодное интеллектуальное звездное небо. Вокруг переполненные кафе, театры и иллюминация. Она была даже сверху — маленькие огоньки висели на проводах — и снизу — вбитые в землю фонарики. Я наступал на них, и мои кроссовки светились. Все было чудесно, иногда мы слышали иностранную речь и угадывали, из какой страны эти люди, а из кафе доносилась музыка, которая то и дело заедала у меня в голове.

— Это Леонард Коэн! Я обожаю музыку! Я обожаю его! — закричал я, когда мы стояли, прислонившись к стене, у черных зонтиков какого-то стильного ресторана.

Леонард Коэн — «Darkness», и весь оставшийся вечер эта песня не вылезала у меня из головы.

Аркаша сказал, что у меня неплохой музыкальный вкус для такого бездуховного парня, но я знал это и без него. Он пробовал петь «Аллилуйя», это была неплохая попытка, но у него так и не вышло вытравить эту песню у меня из головы.

Мы потеряли полотенце Сережиной бабули, Аркашу это расстроило, и мы оказались в большой опасности. Нам срочно нужен был бумажный пакет, чтобы спрятать бутылку, в которой пыльцы фей оставалось на донышке.

— Закон маятника, — Аркаша указал на Макдональдс рядом с нами.

— Это то же самое, что математический маятник? Я такое сдавал.

— После плохого всегда случается хорошее, Печорин.

Я понял его. Мы только что потеряли полотенце и вот нашли место, где приобрести бумажный пакет. Мы набрали чизбургеров, добрели до памятника какому-то важному мужику и съели их у его постамента.

Когда мы хотели одеть нашу бутылку в пакет, то обнаружили, что она пуста. У нас оставалось пятнадцать минут до прекращения продажи алкоголя в магазинах, и мы, как подростки, побежали по улице, надеясь, что нам снова повезет. Я был уверен, что я свалюсь, но кое-как выдержал этот марафон. Мы успели найти магазин, забежали туда, но он разочаровал нас, одно вино да шампанское. У меня были кое-какие сомнения на этот счет, но я не оформил их в слова.

Когда Аркаша показывал паспорт, я успел подсмотреть, что он только на два года старше меня.

Холодное шампанское показалось мне нектаром богов. Оно наконец смыло по-честному дрянной вкус абсента и будто бы освежило меня. Но когда я передал бутылку Аркаше, я вдруг понял, что он полностью слился со светом от желтого фонаря. Мне стало интересно, обычный ли это фонарный столб, как из спального района, или кованый и узорный, как из центра города, и я понял, что не могу различить. Все так поплыло.

Я согнулся пополам, но меня так и не вырвало.

Мы пошли куда-то, я споткнулся о первое, что попалось у меня на пути, возможно, даже о свою собственную ногу, и растянулся на асфальте.

— Так-так, голову не разбил? Руки целы? А то тебе еще рисовать для нас картинки.

Я ничего не чувствовал, поэтому не мог ответить на его вопрос.

— Наркоз подействовал, доктор, можете делать разрез, — сказал я, старательно пытаясь говорить адекватно.

Аркадий стал поднимать меня, я сначала не слишком ему помогал, но потом все-таки собрался, и вместе мы сделали это. Я ткнул пальцем ему в ладонь, потому что на ней были какие-то пятна. Лишь бы не кожная инфекция. Аркаша перевернул мою руку, оказалось, что я тоже заразился.

А, не, это я кожу на руках содрал.

— Не страшно, — сказал Аркаша. Я был с ним полностью согласен, сейчас я был вообще самым смелым. Он вытер мою ладонь салфеткой и куда-то меня повел. Мы завернули в какой-то туннель, который оказался аркой между домов, и вошли во двор со стаей машин и толпой деревьев. Аркаша усадил меня на какой-то бетонный прямоугольник.

— Сиди тут, окей? Я куплю воду и вернусь.

— Без проблем.

Я помахал ему рукой, он ответил мне тем же и скрылся в темноте под аркой. У меня тут имелся кое-какой свет, но тоже было тускловато.

Я тут же заскучал, мне было необходимо с кем-то поговорить. Казалось, что у меня так много вещей, которыми нужно поделиться, хотя мышление и замедлилось, стало жирным и неповоротливым.

Стоило об этом подумать, как я увидел, что двор вовсе не пустой. Мимо дома шла девушка небольшого роста, она что-то тащила за собой, может быть, мусорный пакет или подушку. Когда свет фонаря выхватил ее из темноты, я разглядел, что у нее темное каре и, надо же, очки.

Звезды сошлись, каждый мой шаг в жизни вел к этому моменту. Это было что-то волшебное, иначе как могло получиться, что я оказался в незнакомом дворе, где есть только эта девушка. Я встал довольно ловко, сам от себя такого не ожидал, и побрел в ее сторону. Шел я не слишком резво, но она, казалось, вообще еле плелась, наверное, ей было тяжело тащить свой пакет. Хотя походка не была напряженной, девушка будто плыла, словно лебедь по глади озера.

Я не был идиотом даже сейчас, и я понимал, что девушку может испугать подошедший к ней ночью пьяный парень. Или, по крайней мере, отвратить. Но мне казалось, что в этом переулке нас свела судьба, поэтому у меня должно что-то получиться. Даже воздух вокруг нее казался каким-то душным и наэлектризованным. Также я понимал, что предложить ей помощь с ее ношей не лучшая идея, но других идей у меня не было.

Она оказалась совсем крошкой, тощей и маленькой женщиной, но в ней читалось что-то такое, что было очевидно — она не подросток. Может быть, девушка была даже старше меня. В темноте я не мог разглядеть, но вроде бы она была в какой-то темной многослойной юбке, из-под складок которой выглядывали ее тощие коленки. На плечи был накинут кардиган, и, когда я поравнялся с ней, то понял, что под ним у нее ничего нет. Я видел ее небольшую грудь с темными сосками, под которыми шли симметричные темные родинки.

Я, конечно, подумал, что я жутко пьяный, на самом деле у нее есть какая-то светлая майка, но не смог себя разубедить полностью в том, что это не соски. Девушка не обращала на меня внимания.

— Эм, может тебе помочь донести это?

Мне показалось, что голос у меня вышел довольно адекватный.

Она резко повернула на меня голову, посмотрела секунду и снова стала глядеть себе под ноги. Я едва сумел ее рассмотреть, очки были какими-то странными, с широкой оправой, губы будто потекшими. Иногда у девушек в клипах так течет тушь, а вот у нее — темная помада.

Это не сделало ее менее привлекательной, меня так и тянуло к ней. Казалось, что я готов молча идти за ней на край света, даже если она больше на меня не посмотрит.

Девушка вытянула прямую руку в сторону, протянув мне свою ношу. Я послушно принял ее, схватился за что-то шершавое, какую-то ручку, и еле удержал. То, что она тащила, оказалось неожиданно тяжелым, я мог нести, но для такой крошки это было нелегким трудом.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Откуда-то сзади я услышал голос Аркаши, он звал меня по имени. Стоило бы ответить ему, но я не мог оторвать взгляд от ее сосков. Ничего, Аркаша не заскучает.

— Зоя, — голос ее был тусклым, однотонным, но сильным, будто больше ничего вокруг не имело значения. Мою двоюродную бабушку так звали, это имя казалось мне до ужаса простым, деревенским. Но сейчас я услышал в нем какую-то силу, будто бы сама богиня земли взывала ко мне сквозь него.

Интонация Аркадия за моей спиной сменилась, казалось, его что-то напугало. Я прислушался.

— Это что, собака? Женя, ты, что, держишь труп собаки?

Глупости какие. Я опустил голову. Шершавой ручкой оказался рог. Я держал за него козу, совершенно точно мертвую, у нее не было второй половины тела. Из живота тянулась кровавая дорожка, что-то выпадало.

Мне показалось, что одновременно я опьянел в два раза сильнее и меня сейчас вывернет наизнанку, и в то же время мой разум будто бы прояснился. Зоя вдруг схватила меня своими тонкими ручками за шею, она могла сломать ее ими, в них была сила.

— Ты, видно, безумец? — прошипела она.

— Так-так, девушка, давайте не будем нервничать, хорошо? — услышал я голос Аркадия. Вот ему, наверное, было неловко, его друга схватила девушка на две головы его ниже, и тот не может вырваться.

— Я не безумец, я пьяный! — мой голос стал хриплым.

— Только безумец может подойти ко мне.

Посмотри на меня, только безумец подойдет ко мне, вот что она имела в виду. Она шла с половиной тела козы, с голой грудью. Я присмотрелся к ней, реальность переставала плавать, и увидел, что у нее вовсе нет очков, на коже вокруг глаз были нарисованы черные круги. В принципе, я с ней согласился.

— Может быть, не стоит быть настолько категоричными, — начал Аркадий и пошел в ее сторону. Зоя не дала ему договорить.

— Стой, паскуда! — прокричала она, выставив свободную руку в его сторону, указав на него пальцем. Аркадий действительно остановился. Должно быть, он был в жутком недоумении. Я, в принципе, тоже, но мое удивление не могло вырасти до величины России, потому что я тратил свои мысли на переживания о том, а не задохнулся ли я. И не сломается ли моя шея.

— Какого хрена... — начал Аркадий, я видел, как он дергается и пытается сдвинуть ноги с места, совсем как герой американского мультфильма.

— Вау, — заключил он.

— Что тебе нужно? — я безуспешно попытался освободиться. Я вдруг подумал, а что чувствуют курицы, перед тем как им сворачивают шеи?

— Я — ведьма, и мой дом лес и подземные течения. Без веской причины такие, как я, не выходят к людям. Сегодня я пришла ради ингредиента для зелья. Это мочка уха безумца.

У меня была еще почти целая вечность, чтобы подумать про ее слова о ведьме, но сейчас я должен был разобраться с тем, что у меня могут отхерачить кусок уха.

— Слушай, слушай, Зоя, я не безумный, я просто пьяный, ладно?

— Ты посмотри на него, — подхватил Аркадий, — он языком едва ворочает, шатается. Вот!

Он поднял руку с шампанским, которое до сих пор было с ним, и помахал им, словно приветствовал кого-то.

— Знаешь, что такое алкоголь?

Она повернула руку с выставленной вперед ладонью к Аркадию, но все еще будто бы держала его на магическом прицеле. Он осторожно протянул ей бутылку. Ведьма запрокинула ее над собой и глотнула, словно подросток на вечеринке. Мне на секунду даже показалось, что сейчас она отправит нас в магазин купить чего-то покрепче, и мы разопьем это на троих.

— Знаю, — сказала она, может быть, даже улыбнулась. Ведьма протянула бутылку обратно Аркадию и наклонилась ко мне, к самому лицу, будто бы принюхиваясь.

— Полынь, — сказала она, отпустила мою шею и перехватила за запястье. — Я дам тебе шанс и поверю, что ты не безумец. Но ты окликнул меня, таких мужчин я не отпускаю. У тебя есть шестьдесят дней, чтобы достать для меня мочку уха безумца. На шестьдесят первый день ты умрешь.

— Что? — не было времени для недоумения. — Как я найду тебя, когда у меня будет ухо?

— Свяжешься через моего слугу.

Она сунула руку под свою слоистую юбку, были бы мы в другой ситуации, я бы посчитал самым верным решением отвернуться, но сейчас я не отводил глаз. Она вложила что-то мне в руку, оно шевелилось, но я не решался открывать глаза.

Ведьма сделала шаг назад, половина козы снова была у нее в руках, и вдруг она вся начала дымиться. Через несколько секунд ведьма исчезла в сизых клубах.

Аркадий оказался рядом со мной и попробовал разжать мне руку, но я справился с этим сам. На моей ладони сидела маленькая пупырчатая лягушка, будто бы сделанная из грязи. Я, конечно, не ожидал ее там увидеть, тряхнул рукой, и она упала, но я успел подставить вторую руку, чтобы ее перехватить. Мерзкое, но маленькое существо разбилось бы точно.

— Лягушка, — сказал Аркадий.

— Скорее даже жаба.

— А есть разница?

Марат мне кое-что рассказывал со своего биофака.

— Мне кажется, что сейчас вообще дело не в жабе.

Аркадий перевернул мою вторую руку. Выше запястья, там, где просвечивали вены, прямо на их пересечении осталась какая-то черная точка. Она была похожа скорее на родинку, чем на чернила.

Я не думал, что когда-нибудь мне такое может быть очевидно, но я вдруг уверился, что ведьма меня отметила. Ее слова про шестьдесят дней были правдой, и вообще она совершенно точно была ведьмой. Не мог я так сильно упиться, это казалось чересчур реальным, несмотря на всю волшебность.

— Давай не будем нервничать, ладно? Мы разберемся. Мы просто попали в самую удивительную историю, разве это не интересно?

На асфальте осталась кровавая лужица от козы. Я почувствовал себя совершенно дурно, согнулся пополам и меня вырвало.

Аркадий сунул мне салфетку, затем бутылку минералки.

— Мне осталось жить шестьдесят дней!

Как мало, можно курсовую написать или там съездить в путешествие по Америке. Можно научиться играть, скажем, на гитаре или изучить жизнь песцов. Нарисовать пару глав комиксов. Посмотреть несколько сериалов. Не так уж много вещей набиралось сразу.

— Давай мы не будем такими пессимистами. У меня полно интересных знакомых, некоторые из них совершенно точно безумны, мы найдем выход, Печорин, слышишь?

Грустить дальше у меня не вышло. Наверное, я был слишком тормознутым из-за алкоголя, ситуация казалась безвыходной и невероятной, но я будто бы не мог протолкнуться дальше недоумения и осознать все по-настоящему.

Вместо того чтобы поднять руки к небу и снова закричать, что я умру, я сказал:

— А что с лягушкой делать?

Аркадий/лягушка — один, Женя/жаба — ноль.

Она немного шевелилась у меня в руке, но вроде бы пригрелась, поэтому активно не вырывалась.

— Положим в траву.

Деревьев было много, вокруг них виднелись клочки земли, на одном из которых мы ее и оставили. Я активно принялся за воду, боясь, что меня снова скрутит.

— Так, если мы с тобой попали в сказку, то должны следовать ее правилам. Утро вечера мудренее, поэтому поехали, отоспимся, протрезвеем и все разрешим.

Как все просто у него выходило. Мы взяли такси и поехали до дома Аркадия. Оказалось, он жил недалеко, почти на самом Арбате.