2. Кремовая гусеница
Первое же знакомство изменило мою жизнь. По крайней мере, перевернуло мое лето. Любое событие меняет жизнь, так что я сморозил глупость. Например, надел ты бахилы в поликлинике или нет. Если нет, то можно наткнуться на недовольный взгляд уборщицы, который испортит тебе весь день или даже всю жизнь. Ты выходишь из поликлиники раздраженным, садишься за руль, едешь неаккуратно и врезаешься в столб. Или того хуже, сбиваешь пешехода, и все, конец. Это, конечно, худшие варианты. Если не встретить уборщицу, все может закончиться хорошо. Но эти бахилы все равно меняют жизнь, появляется реальность, где ты ходил по поликлинике в определенное время без бахил или в них.
Но, как в случае с уборщицей, есть события, которые меняют что-то кардинально.
С утра, валяясь в кровати, я просматривал сайты знакомств. Я не слишком усердствовал, поэтому нашел только двух подходящих девушек. Мне хотелось сохранить баланс: не возлагать большие надежды на сайт знакомств, потому что это означало бы, что я разуверился в себе, но в то же время не бездействовать. Вдруг у меня ничего не выйдет сегодня, мне понадобится утешение, я найду его в том, что сделал хотя бы что-то для своей цели. Это как заводить ребенка, когда хочешь стать космонавтом. На всякий случай, чтобы получилось хотя бы что-то и было оправдание перед самим собой на смертном одре. Ну, или, наоборот, улететь в космос, когда боишься, что дети получатся так себе, хотя они и есть твой смысл жизни.
Мама оставила на сковороде омлет, какое она у меня чудо. Омлет был холодным и даже немного противным, но мне было слишком лень ставить его в микроволновку, поэтому я обильно залил его кетчупом, получился мертвый Гомер Симпсон. Пока мучился с ним, я проводил аутотренинг: это нормально — подойти познакомиться с девушкой, и это нормально, если она отказывает. В этой ситуации нет ничего оскорбительного ни для меня, ни для нее.
Для начала я думал отправиться прогуляться по торговому центру. Я не считал, что это хорошее место для знакомства, но мне хотелось присмотреться к людям, чтобы собраться с мыслями. Потом пойду в Кофе Бин или Старбакс, там должны быть девушки моего возраста.
На всякий случай я решил говорить, что мне двадцать четыре года, ведь могло случиться так, что я подойду к девушке, которой больше лет. Молния дважды не попадает в одно дерево, вряд ли я мог привлечь еще одну девчонку постарше.
В торговом центре оказалось достаточно скучающих девушек, было лето, все те, кто не уехал, шлялись бесцельно по городу, либо сидели за компьютером. Ну, из таких же, как я, не работающих. В основном они ходили парами или даже стайками. Много было и девочек с парнями. Хорошо, что это не заставляло меня чувствовать себя одиноким. Если бы я искал девушку по менее странным причинам, то непременно слышал бы грустную музыку в голове при виде парочек.
Например, The Tiger Lillies – «Why Am I Alone?».
Я купил себе мармелад, ходил с ним, это меня чуточку развлекало. Мне даже попалась подходящая девушка, но она была с тремя подругами, это слишком большое противостояние.
Прогулка по торговому центру не прибавила мне уверенности, но, по крайней мере, не забрала ее. Я сделал вывод: совершенно бесполезное действие. Женя — ноль, отчаянное лето — один.
Я вышел из торгового центра и решил прогуляться до ближайшей актуальной кофейни. Первым мне встретилось неизвестное мне кафе с совершенно дурным названием «Кремовая гусеница». Ожидаемо на эмблеме свернулась калачиком рогатая гусеница в пятнах в виде кофейных зерен. Какой абсурд, кому могло прийти в голову поместить насекомое на рекламу заведения общественного питания. Одно-единственное насекомое на одном-единственном месте, которое имело право существовать на подобных эмблемах, — это пчела на банке меда. Может быть, еще на упаковке медовика. Но даже около курицы в медовом соусе в меню ресторана не могла сидеть даже самая милая пчелка с раскраски. К тому же кому пришло в голову назвать кофейню на русском языке в России? Это выглядело бы стильно только где-нибудь на Бродвее или в Дамаске. Нормально бы смотрелось в туристической Москве в ресторане с национальной кухней. Эпоха шоколадниц прошла, Даблби не в счет.
Так или иначе, я остановился у кофейни и пялился на эту непривлекательную гусеницу. Может быть, это такой особый рекламный ход — ввести в недоумение, чтобы клиент зашел убедиться, что перед ним полнейшая лажа. Агрессию нужно выпускать, значит, чтобы она не калечила тебя самого, это был хороший способ. Какой разбавленный кофе, Женя! Да еще и в кафе с уродливой отталкивающей эмблемой.
Что ж, у них получилось. Они, коварные бездушные бизнесмены, заинтересовали меня, и я стал заглядывать в большие окна. А что там есть? Оказалось, ничего более удивительного там не было. Бурая ненавязчивая мебель, официанты в черных фартуках, меню, написанное мелом над кассами, витрины с пирожными, похожими на новогодние игрушки. Выглядело стильно и привычно. Я почти потерял какой-либо интерес, когда увидел за одним из столиков ту самую. Брюнетка с каре и в очках сидела за столиком одна, вытянув ноги под стул напротив, это был неплохой шанс. Она была в черных колготках и в платье с красными рукавами, а на ногах у нее были кроссовки. Мне нравились девчонки в юбках и кроссовках, обычно это говорило о легкости характера, или, по крайней мере, о желаемой видимости такового. Девушка читала электронную книгу и попивала кофе из большого стакана. Образ с открытки. Даже сквозь стекло я видел, какие у нее длинные белые пальцы, будто бы у диснеевской принцессы в перчатках.
Лучше шанса не найти. Почему-то сцена, в которой девушка отвечает, что к ней нельзя подсесть, казалась мне далекой и нереалистичной. Я заворожено вошел в кофейню, окунулся, значит, с головой в приятный карамельно-молочный запах. Хотел бы я себе девушку с таким запахом, может быть, баристу, так сильно пропахшую работой, чтобы источать кофейный аромат даже дома. Кофе в постель и все такое. Может быть, девушка в черном платье с красными рукавами пахла именно так.
Пока я нервно, будто бы уже влюбленный, брал себе кофе, я поглядывал на нее. Она виделась мне только со спины, но я отметил, что она довольно высокая. Лишь бы не выше меня и не старше. Наверняка спереди она была тоже привлекательная, потому что я видел, как люди за соседними столиками поглядывают на нее. Конечно, может быть, у нее был огромный уродливый шрам на всю щеку или под очками — пиратская повязка, но так было бы только круче. Плюс это прибавило бы мне шансов.
Пока я шел, меня охватил мандраж, что-то кололось, может быть, моя душа, будто бы она обморозилась, а потом попала под горячую воду. Романтики вроде Никиты что-то такое должны испытывать перед первым поцелуем с возлюбленной. Если она не захочет со мной говорить, смогу ли я побороть это ощущение? Забудется ли? Может быть, я так нервничал, потому что боялся грядущего позора перед Маратом.
Я сел за столик и выпалил нелепое «привет». Больше я ничего не смог сказать. Она подняла на меня взгляд, и я понял, что передо мной сидит мужчина в женской одежде и с накрашенными липким сиреневым блеском губами. Он снял очки и взглянул меня будто бы даже кокетливо. Потом совершенно несвойственным образу жестом по-свойски протянул мне руку и сказал:
— Привет. Аркадий, — голос у него казался живеньким даже в такой короткой фразе. Сначала я и не понял, что он представился. В такой дикой ситуации казалось невозможным выполнение столь обыденных жестов приличия. Я бы легче принял, если бы он заговорил о стране фей или провинции в Греции.
Будто бы в каком-то тумане я протянул ему руку и осторожно пожал.
— Женя.
Потом меня словно током прошибло. Аркадий? Его имя придавало еще больше абсурда этой фантастической ситуации. Я не был знаком ни с одним Аркадием в своей жизни. Максимум я мог знать какого-то преподавателя, дышащего на ладан, с отчеством Аркадьевич. Все Аркадии вымерли еще до моего рождения. Я даже подумал, что он смеется надо мной, но в самой ситуации было больше шутки, чем в его имени.
— Удивительно, но ты первый, кто подошел ко мне за эти три дня.
За какие три дня? Я думал спросить об этом вслух, но язык, словно титан, держащий небо, не мог отпустить мое небо без краха мира Жени Журавлева. Был шанс, что я не подсел знакомиться с истеричным геем, а просто попал в какую-то странную ситуацию? Я резко обернулся, испугавшись, что я в гей-баре. Может быть, кремовая гусеница олицетворяла собой что-то фаллическое и испачканное. Потом я увидел девушку с последним айфоном, вспомнил, что я в Москве, и мои опасения по поводу этой кофейни сошли на нет.
— Может быть, уязвимость дамочки в короткой юбке несколько преувеличена. Где толпы мужчин, источающих слюну? Где старые извращенцы? Ленивые офисные толстопузы? Подростки с выдавленными прыщами? В конце концов, люксовые тачки, сигналящие мне на дорогах?
Я не понял, зачем он это сказал. Может быть, я уставился на него в таком отупении, что проглатывал слова Аркадия, оставляя смысл за бортом. Губы яркие, блестящие, будто бы немного распухшие или закусанные, а вот другого макияжа вроде бы на нем не было. Мог бы замазать свои веснушки — эти летние поцелуи не для трансвеститов — и придать своей коже какой-то оттенок. Сейчас он был белый, как клей ПВА, а парни в платьях все имеют ровный калифорнийский загар. Волосы кудрявые, как у пуделя, доходящие до выступающего подбородка, может, он завил их для своего образа.
— А может быть, слово «уязвимость» я говорю лишь потому, что как бы я ни хотел стать феминистом, память отцов иногда взывает ко мне против моей воли. Или это лишь оправдание моей безнравственности?
Видимо, я смотрел на него во все глаза, даже похлеще пожилой пары у окна, поэтому Аркадий перегнулся ко мне через стол и сказал тише:
— Ну-ну, не принимай все близко к сердцу. Это всего лишь социальный эксперимент.
Это словосочетание ассоциировалось у меня со студентами, которых за тридцать долларов заставили жить в тюрьме или бить друг друга. Про первое я слышал, второе — придумал, но наверняка кому-то приходило в голову нечто подобное. Сколько тебе дать денег, чтобы ты треснул вон тому парню? А отправил в нокаут вон ту престарелую госпожу? А что насчет чиновника на дорогой тачке?
Мысли цеплялись друг за друга, будто оберегая меня и не разрешая подумать о сути проблемы. Социальный эксперимент. Парень по имени Аркадий в платье. Суть всего витала где-то в воздухе, мне бы только руку протянуть и ухватить ее, но его дурацкое старческое имя мешало мне сделать это.
— Боже, я тебя чем-то обидел? — спросил он обеспокоенно. Видок у меня, видимо, был еще тот. Хотя, конечно, я не затмевал Аркадия в платье. Я вдруг понял, что он смеется надо мной, надо же. Должно быть, у него была самооценка великая, как Китайская стена.
— Нет. Что за социальный эксперимент, — я настолько старательно пытался говорить ровно, что у меня даже не вышла вопросительная интонация.
— О, тут все просто. Я лишь один из тех, кто в очередной раз переоделся в женскую одежду, чтобы понаблюдать за реакцией общественности. Может быть, в Магнитогорске это и было бы сенсацией, но в Москве такое делал каждый второй либераст. Но, знаешь, стрела времени запущена вперед, поэтому мой опыт будет отличаться от других.
— Не знаю.
— Что?
— Про стрелу времени. Но догадывался.
— Тогда это хорошо.
Мне вдруг показалось, что он тоже немного меня опасается. Вряд ли он мог принять меня за агрессивное быдло, которое побьет его за колготки, но что-то его настораживало. Может быть, он боялся, что я уйду. Аркадий выглядел, как человек, которому жутко хочется поговорить.
— Я веду блог, разгребаю там всякую социалочку.
Вместо того чтобы спросить название, я чуть не спросил, сколько там читателей. Это некорректно. Да и вообще, наверное, много, раз ради этого Аркадий сидит в кафе в платье. Если, конечно, ради этого.
— Как называется?
— Like it and fuck off.
— Нормально.
Ему, наверное, хотелось, чтобы я о нем слышал. Но меня такое не интересовало. Теперь, конечно, как только я выйду отсюда, буду искать его, чтобы понять этого Аркадия.
Наступила пауза, в которую я мог вставить «удачного дня», забрать свой пластиковый стакан и уйти, но я остался.
— Окей, что ж, по твоему обалделому виду я могу сделать вывод, что издалека ты подумал, будто я девушка.
— Конечно!
Мне стало невероятно стыдно, будто бы могли быть другие варианты. Что ж, спасибо, Аркадий, что благодаря тебе я попал в историю, которую до конца жизни буду рассказывать за стаканчиком пива, а теперь мне пора. Рассказ бы вышел коротким, у меня были неплохие шансы продлить его. И конечно, мне было безумно интересно, не нужно хитрить перед самим собой.
— Тогда помоги-ка мне набрать материала для статьи, расскажи, почему ты ко мне подошел, что испытываешь сейчас?
— А, все из-за песцов, — отмахнулся я. Аркадий вопросительно поднял бровь. Конечно, не все знали о проблемах Жени Журавлева, я опять наивно подумал, будто я — центр мира.
— Сложная история.
Аркадий опять оперся на стол и нагнулся ко мне.
— Расскажи, мне интересно.
Говорил он очень открыто, будто бы хотел выведать у меня какой-то секрет. В своих белых руках он сжимал салфетку, мял ее по всякому, как делала иногда мама.
Я рассказал ему вообще все. Это такой этикет — когда делишься историей с малознакомым человеком, то нужно опускать сложные подробности, кто чей друг, брат, сват, как случилось это да почему. А то слушатель заскучает и не станет вынимать наушники из ушей при следующей встрече с тобой. Но Аркадию я выложил все, потому что, казалось, ему интересна каждая деталь моей жизни. То есть это не был поддельный интерес, он слушал так, как мама, когда расспрашивала о моем дне в начальной школе. Иногда он задавал вопросы, и я еще больше углублялся в детали. Пока я говорил, мы оба успели допить кофе, а мимо нас куча людей прошла к своим столикам, каждый пялился на Аркадия. Я как-то даже почти умудрился привыкнуть к тому, как блестела его помада, когда он начинал говорить.
— Вообще у меня была большая серия глав, где Горацио ставит эксперименты над другими животными, гибриды всякие делал. Он ученый, я же говорил? Но сейчас как-то идет бессюжетно все, надо бы придумать глобальную завязку. Может, развить линию с Ледяными Пушками, не знаю.
— Покажи-ка комикс. Хочу создать свою субъективную реальность, опираясь на объективную. А то выходит, я пока строю свой образ только с твоих слов, как испорченный телефон.
Каждый раз, когда кто-то просил показать мое творчество, я готов был реветь от восторга. Сейчас я бы запустил салют и открыл бутылку шампанского, ведь это был живой интерес, а не вежливость.
Мой прошлый телефон украли в метро, я ходил с мобильным четырехлетней давности, экран на нем был не слишком большим. Отец обещал на днях прислать мне новый, но пока медлил. Конечно, мои комиксы можно было рассмотреть, но пришлось бы приложить небольшое усилие. Немного помявшись, я пересел на диванчик к Аркадию, чтобы было удобнее показывать. Кроме естественного аромата кофейни, я почувствовал запах сигарет и, ужас, женских резких агрессивных духов. Уши у меня снова загорелись, люди в кафе, наверное, могли подумать всякое. Но когда Аркадий взглянул на экран и стал увеличивать картинку, чтобы рассмотреть Горацио в деталях, я снова временно забыл свою неловкость.
— Невероятно, это более бездуховно, чем Энди Уорхол.
В его голосе чувствовалось изумление, но я, как и всегда, почувствовал легкую обиду.
То есть это раньше я чувствовал легкую, а сейчас ее даже можно было назвать тяжелой. Как-то Аркадий слишком всем интересовался, может быть, поэтому я настроился ему понравиться.
— Потрясно. Как настолько поверхностная вещь может привлекать столько внимания? На это хочется смотреть, проглатывать одну страницу за одной, прайм-тайм в искусстве.
— Так тебе понравилось? — я уже ничего не понимал.
— Я думаю, ты да Винчи нашего времени, — казалось, что он одновременно говорит серьезно и смеется надо мной.
— Нет, правда?
— Визуально я получал такой же восторг только от рекламы кока-колы.
Я так ничего и не понял.
— Послушай, а ты вообще сильно занят? Летом так вообще скукота, скажи? Не хочешь порисовать картинки для моего блога? Я, правда, не обещаю, что ты с этого срубишь денег, чтобы сворачивать их в трубочки и вдыхать кокаин. Если быть честным, я вообще тебе не обещаю денег, но если что-то получим, то мы с тобой поделимся.
Иногда я выставлял свои комиксы в интернет, но мне было лень заниматься их раскруткой, поэтому я делал это нечасто. А тут мои работы увидит множество людей, и даже если они будут воспринимать мои картинки только как украшение текста, это будет невероятно приятно. Множество — это, кстати, сколько?
— А сколько у тебя читателей?
Прозвучало так, будто бы я думал, можно ли все-таки на них заработать. К своему большому стыду в своем возрасте я вообще не думал о том, как заработать.
— Около девятнадцати тысяч.
Я видел, что Аркадий лукавит. Нет, я не подумал, что у него сильно меньше читателей, но я был почти уверен, что Аркадий знает точное число своих подписчиков и при любой возможности проверяет их количество. Несмотря на то, что он почти не рассказал о себе, а все слушал меня, я как-то уловил, что он любит славу. Очень отчетливо, особенно когда наткнулся взглядом на его колени, обтянутые капроном.
— Да, я бы попробовал порисовать.
— Отлично. В моей реальности то, что твой Марат уехал на Камчатку, — это хорошее событие, иначе бы мы не встретились.
Я не думал, что об этом событии можно сказать хорошо. Да и сейчас я не был в этом уверен, но, может быть, мои комиксы придут к успеху благодаря песцам.
Аркадий посмотрел время на моем телефоне и присвистнул.
— Я хочу знать больше, но, к сожалению, Элвису пора покинуть сцену. Запиши-ка мой телефон.
Это было неожиданно. До этого момента содержимое песочных часов будто перестало сыпаться, а сейчас их прорвало с удвоенной силой. Я разозлился на него. Сначала я довольно зло забрал у него свой телефон, чтобы записать номер, но потом убрал его в карман.
— Лучше ты мой запиши.
Как бы выглядело со стороны, если бы я брал телефончик у парня в платье. Впрочем, диктовать ему свой, может, было бы еще более двусмысленно.
Аркадий пожал плечами.
— Диктуй.
Пока он записывал мой номер, мне все казалось, его тонкие пальцы сломаются об экран.
— А знаешь что? Может, пойдешь со мной? Ты нам не помешаешь.
Предложение казалось сомнительным, но я мог согласиться, хотя бы уж ради того, чтобы узнать, кому это «нам». Личность Аркадия была окутана загадками, их хотелось раскрыть.
— А, мама выходит из тюрьмы, — сказал он небрежно. — Нужно поболтать немного. Вместе поужинаем, поговорим, а потом можно родителей и вдвоем оставить.
Мама выходит из тюрьмы. Я снова впал в ступор. Мое воображение рисовало ужасающие картины: на самом деле Аркадий сын проститутки, отец избивает его каждый раз, когда напивается, а в детстве у него были какие-то нехорошие ситуации с мамиными клиентами, как в американских сериалах.
— Расслабься, она не ткнет тебя заточкой в печень. Ее посадили всего на пятнадцать суток. Так что, идем?
Отчего-то я не испугался. Мне было бы неловко присутствовать при такой странной семейной сцене у почти незнакомого человека, я отказался только поэтому.
— Знаешь, давай в другой раз.
Аркадий, кажется, не обиделся.
— Окей, спишемся. Ну, бывай, — он встал и хлопнул меня по плечу. Его походка была мужской, направленной наружу. В движении его было нельзя перепутать с женщиной. Все оборачивались в его сторону, а потом взволнованно наклонялись к своим собеседникам.
Вот это вау. Вот это завел меня этот день в странную историю.
Я взял себе еще кофе на вынос и поспешил домой. Решил, что на сегодня я оставлю попытки познакомиться с девушкой, мне нужно было посидеть в интернете, съесть мамино жаркое и все обдумать.
Дома я листал блог Аркадия. Он писал про всякое: истеричное телевидение, плохие люди, секс-тренинги, сайентологи, шоплифтеры, аборты, винные бары, биологическое оружие, абстракционисты, поэты, феминистки, шизофреники, Чечня, героин, благотворительные фонды, суицид. Я не слишком вчитывался, я вообще не слишком хотел понять суть, но мне было в кайф просто читать отдельные фразы.
«Легче славно вскинуть руки к небу и закричать «Ешьте мой член!», чем корячиться над концептом традиционной религиозной секты».
«Современное общество настолько доброе, что готово вздернуть на петле всех плохих людей».
«Обосанная социальная лестница, в которой не хватает трети ступенек, а какой-то урод еще и выкинул на нее бычок, который даже не поднять и не докурить».
«Так же как недопустимо разбить нос человеку, который омерзительно пускает сопли в руку в общественном транспорте, так и недопустимо стирать с лица земли города за то, что не нравятся высказывания их лидеров».
Короче, много всяких прикольных злых фразочек. У некоторых мне даже нравился смысл, другие просто звучали занятно.
Через час просмотра блога я понял, что все статьи делятся на пессимистичные и оптимистичные, хотя и те и другие были написаны изрядно злобным языком. Может, у Аркадия было биполярное расстройство. Я знал парня, у которого брат страдал таким. Потом я разглядел, что, оказывается, в конце каждой статьи стояла подпись: либо «А. Литвинов», либо «С. Чернов». Пессимистом был ожидаемо второй.
Сначала я даже не понял, кто из них Аркадий. Потом заметил эту незаметную букву «А» рядом с фамилией «Литвинов». От возмущения я выключил экран компьютера. Как можно было быть медийной личностью и не использовать свое вычурное имя? Читатели наверняка считали, что он какой-нибудь серьезный Александр, или немного крутой Антон, или свойский Андрей или, в крайнем случае, модный Артем. А скорее всего вообще не думали о его имени. Если бы он подписывался как «Аркадий Л.», я уверен, у него было бы на пару тысяч больше читателей.
Мама пришла какая-то особенно возмущенная. Она не была из тех людей, что срывают свое раздражение на близких. Наоборот, ее переживания съедали ее изнутри, истощали. Сначала мама поругалась на погоду, потом на пробки, а потом почему-то еще на Земфиру, но это я как-то упустил. При этом мама никогда не создавала впечатление, будто следующим в ее списке окажешься ты. Вот такое вот волшебство.
Мне пришлось допытываться у нее, что случилось, чтобы у меня осталась мама, не съеденная стрессом изнутри. В конце концов, она раскололась. Мама работала экскурсоводом для иностранцев в новой Третьяковке. Она вела группы на английском и немецком. Оказалось, какой-то тупица приклеил жвачку на раму картины Верещагина, и мама получила за это выговор. Она подозревала какого-то итальянца, и у нее на это были какие-то объективные причины, которые я пропустил, потому что так-то мама обожала Италию. Мы были там четыре раза и большую часть времени проторчали в музеях, а не на пляже или в пиццерии.
В общем, я подумал, что раз жвачка способна возмутить человека, то трансвестит или точнее парень в женской одежде мог взволновать с удвоенной силой. Поэтому я не стал рассказывать маме про Аркадия. Сказал, что целый день играл в компьютер.
Так я и поступил вечером. Играть не слишком хотелось, у меня не было на примете новых занятных игр, но всегда можно было найти, где побродить в старых.
Когда я уже ложился спать, мне пришло сообщение. Целый день я старался не думать, напишет ли мне Аркадий, или ему в тот момент просто нужна была компания, чтобы скоротать то время. А то выходило бы, что я думал, как в шутке, — а он мне перезвонит? Поэтому я и не думал.
Аркадий написал: «Как тебе мой блог?».
Он был, конечно, жутко самонадеянным, решил, будто бы я обязательно им поинтересуюсь. Впрочем, я слишком негативно думаю о людях. Конечно, я бы им поинтересовался, даже если бы меня не удивил парень в платье, ведь он предлагал мне поработать с ним. Шкурный интерес.
Пока я добавлял его в список контактов и набирал его имя, я снова жутко разозлился. В огромном как облако сообщении я высказал ему все, что я думаю об А. Литвинове.
Аркадий не стал обороняться, сказал, что и правда, стоило взять полное имя. Потом он попросил меня нарисовать картинку к теме про его социальный эксперимент. А еще подумать над логотипом. Сейчас он был у них скучный, какие-то красные полосы и треугольник. Самое интересное, что он сказал сделать это к завтрашнему дню. Было уже за час ночи, но по тону его сообщения казалось, будто бы это совершенно нормально — заниматься рисованием посреди ночи.
Мне не спалось, и я действительно стал рисовать. Сложно думать над логотипом, когда ты не слишком понимаешь суть происходящего. Я подумал, а в чем для меня кроется правда? Песцы, дурацкая вывеска, мужские ноги в колготках. Кое-что меня вдохновило, а именно гусеница. Я нарисовал ее в короне с безумным зубастым оскалом. Стильно, зло, все то, что мне понравилось в его блоге. Когда я полез в телефон, чтобы отправить Аркадию изображение, он уже спал. По крайней мере, онлайн его не было.
Но на экране висело сообщение от него: «Скинул карту, как пройти к моему дому. Приходи часиков в семь вечера. Удачной ночи!».
Вот это уверенность.
Завтрашний поход все во мне переворачивал. Так вертел, что даже немного укачал, и я, наконец, уснул.
Мне снилось, что я схватил песца из чужой юрты и побежал с ним через тундру, защищая от ветра.