Мертвая натура

Время близилось к вечеру. Иван сидел на стуле перед мольбертом и размышлял о своем выводе, который он сделал на пленэре. Он долго думал, что может являться таким развратным, из-за чего люди сразу могут впасть в шок или изменить свое мировоззрение. Ничего лучше не придумал, кроме как слияния двух тел воедино, и приступил к картине. Рисовал он долго, так как человеческую анатомию знал не так хорошо, хотя старался всеми силами. Итог вышел не особо изящным, но Мортюрин уверил себя, что идет по правильному пути. Однако, разочаровался, так как понимал, что нарисовал не идеально. Он знал, что тема слишком банальна, нужно придумать что-то эдакое, чтобы сразу виднелась кисть творца. Поэтому, он закрасил картину белым слоем и начал писать заново. Ему не нравился первый результат: «Ну должно ведь на какой-то раз получится» - думалось ему. И начал малевать так, как вела его рука. Тона казались тусклыми, однако, присутствовал тот самый контраст, не достающий Пятницкому. Он рисовал двух людей, один жутко бледен, у другого же кожа желтоватого оттенка, будто выздоравливающий после тяжелой болезни. Да, он взял образы из той книги, что обсуждали за столом у Соловушек. Иван Михайлович смирился с ее идеей, даже начал в какой-то степени превозносить мысли господина В, и подзабыл своих. Он легко занимал другую сторону, так как собственного взгляда не имел. В детстве его поучали, если он мог выразиться, из-за чего часто плакал, когда пытался что-то сказануть дерзкое, как ему казалось. Мортюрин начал про себя говорить: «Не жалко, если автор так сделал произведение, которое осуждается людьми, он сам виноват». И правда, это не тот юноша, что стремился к красоте возвышенной, он хотел казаться слишком прилежным для остальных, поэтому и взял тех героев. Ух, лучше бы не видел этого сам Господь, что он делал.

Он закончил картину, отошел от нее на расстоянии около трех аршин и начал смотреть. Ужас его ненадолго охватил: «Что я наделал, зачем я это нарисовал?». Ему стало обидно на самого себя, что ослушался своих же мыслей и примкнул к другим. Он накрыл картину простыней – сам пошел к Соловушко на ранее утро.

Подойдя к дому, он постучался в дверь, однако, никто не ответил, поэтому начал стучать сильнее и ему отварили.

- Чего тебе? То споришь за столом, то людям спать не даешь, - воскликнула Анна Александровна.

- Простите за беспокойство, я хочу извиниться за тот вечер.

- Ах, так значит, что ж, извинения принимаются. А сам чего хотел то? Явно ты не за этим только пришел, - она приподняла бронь, как бы в знак того, что не совсем понимает его.

- Да, я пришел к Вашей дочери, Катерине Дмитриевне.

Он не знал, что в это время она смотрела на него поверх лестницы, в своей розовой ночной сорочке, и слышала весь их разговор. Она, не сказать, что рассержена, скорее, растеряна, не понимала, как он мог переменить свои мысли в одно мгновение. Поэтому, она подошла к маменьке с Мортюриным, взяла его за руку и повела в свою комнату, не произнося ни слова. Она закрыла дверь на щеколду, подошла к Ивану и дала ему пощечину.

- За что Вы так с собой? Не думала, что Вы настолько тюфяк, - она смотрела грозно, как бы немного с высока на него. Вот сейчас можно говорить, что она была разозлена на него, - Почему? Почему Вы так себя ведете? – она села на кровать, закрыла свое лицо руками и заплакала.

- Катенька, милая, зачем так себя накручивать? – он начал потихоньку подходить к ней.

- Не подходите ко мне! – она произнесла это серьезным тоном, продолжав плакать, и стала вытирать свои слезы, - Я просто не хочу, чтобы мой муж был такой мямлей.

Иван Михайлович даже немного растерялся. «Неужели она рассматривает его в качестве кандидата на замужество» - он даже покраснел от этих мыслей, так, что сам сильно растерялся - закрыл свое лицо руками.

- Вы чего? Вы всегда ужасно краснеете, что даже мне неловко, - она сама залилась краской, но перестала плакать.

- Катенька, прости меня, милая, - он встал на колени и примкнул к ней под ноги. Он начал горячо целовать ее руки, - ты прости меня за тот поступок, я жалкий и ничтожный человек, но поверь, ни со зла это всё делаю.

- Как же жалко на Вас смотреть, - фыркнула она недовольно, - живее встаньте, не нужно свои штаны еще марать, у Вас и так репутация уже заморочена, - она от неожиданности хихикнула от своего каламбура.

Мортюрин, однако же, встал и вытер руками свои колени. Ему стало неловко от этой сцены, потому он решился сразу уйти, чтобы не видеть ее осуждающего взгляда. Ему просто хотелось провалиться сквозь землю, настолько стало противно от самого себя. Однако, его остановила Соловушко и взяла за руку.

- Куда это Вы собрались? Устроили значит тут представление и решили потом сразу уйти. Не-е-ет! - это слово она протянула как-то сладостно, - Вы же за чем-то пришли, так вот и рассказывайте.

- Простите меня за этот поступок. О ужас! Мне сейчас слишком стыдно о чем-то Вас просить! – он вновь отвернулся от нее.

- Смотрите мне в глаза, не отворачивайтесь! Хотите, научу Вас приучать свои мысли? – она была серьезна в своих решениях.

- Мне сейчас не это нужно.

- Ну так говорите, что Вы хотите, а то совсем молчите, будто воды в рот набрали! – она говорила громко, так, что, скорее всего, ее можно услышать снизу по лестнице.

- Я нарисовал кое-какую картину за ночь, и хотел бы, чтобы ты ее увидела, - он сам того не замечая, перешел к ней вновь на «ты».

- Картину говорите, - ее голос смягчился. Точно, она сама позабыла, что он художник, так долго он не рассказывал о себе. Она начала одеваться, однако, Мортюрина попросила выйти.

Он ждал ее в прихожей, пока Катерина Дмитриевна наряжалась. Она вышла из комнаты и взяла Ивана Михайловича под руку.

- Ну что ж, видите даму к себе, - она рассмеялась, будто совсем выбросила из головы, что тогда происходило в комнате.

Они ушли из дому и направились к нему в квартирку. Хочу заметить, что до этого дня Соловушко не посещала Мортюрина, ни разу, поэтому, вскоре удивится, когда зайдет к нему и увидит его маленькую комнатушку.

- И не думаете, что я забыла нашу ссору, - она это говорила спокойно и весело, - просто не хочу Вас пока нервировать. Давайте просто насытимся нашей компанией. Однако я хочу Вас спросить: почему Вы такие боязливые?

- Не знаю, мне с детства не давали выговориться нормально. Может из-за этого всё так и пошло.

- Глупости! То, каким Вы были в детстве никак не должно влиять на настоящее, - она махала своим веером пока говорила это. Погода была жаркой, - Но мне Вас искренне жаль, не подумаете обо мне чего-нибудь плохого. Отличие меня от Вас в том, что я спокойно говорю свои мысли, в то время как Вы их прячете. Не стоит так делать, расслабьтесь.

Иван Михайлович рад находиться в ее окружении, он всегда успокаивался, если видел Катеньку рядом с собой, однако и нервничал, так как дума не давала покоя, беспокойство нарастало в его груди.

Они подходили к дому, он состоял из двух этажей, как и большая часть домиков на этой улице. Они зашли во внутрь и их встретила Александра Прохоровна.

- И кого ты только привел? – грозно произнесла женщина.

Парень даже растерялся, поэтому, не сказал ни слова, однако вместо него добавила лишь Катерина Дмитриевна, так как считала, что это не должно оставаться без внимания.

- И вам, здравствуйте! – как-то проворно сказанула Катенька и быстро, вместе с Мортюриным, удалилась к его номеру.

- У тебя такая строгая хозяйка, нет бы к нам переехать, у нас есть пару свободных комнаток, - важно промолвила она.

- Я не могу, к сожалению, и скоро ты поймешь меня, - Иван растеряно тихо выразился, даже с долькой какой-то грусти.

- Да не переживай, я уверена, что у тебя великолепное художество вышло, не стоит так себя недооценивать.

Они зашли в комнату, очень маленькую, всего-то восемь аршин в длину и пять в ширину. Мебели тоже не так много: кровать, письменный стол, умывальник и пару стульев, также по середине располагался мольберт, закрытый тканью. Позади кровати находились несколько холстов, а на столе несчетное количество альбомов с набросками. Катерина Дмитриевна обратила внимание на центр: прикрытую простыней подставку. Любопытство взяло вверх, заинтересовало: что такого намалевал ее парнишка. Он закрыл дверь и подошел к Соловушко, следом произнес:

- Только пообещай, что не скажешь никому об этом и не отведешь меня сразу в лечебницу.

- Да что там такое? Ты начинаешь меня пугать, - она, поняв, перешла тоже на «ты».

- Это не шутки, Катенька, я сам это совершил, - он подошел к станку и попытался открыть картину, однако, одной рукой ему не удалось снять, поэтому, как-то нервно вздохнул и затревожился, - Мне нужно воды.

- Что с тобой не так? Не думаю, что там что-то такое, от чего я буду ошарашена, - она подошла к картине и открыла ее, пока Мортюрин отходил от холста к кровати и подпер свою голову рукой.

Катерина Дмитриевна, мягко говоря, удивилась. Она не подозревала, что такой милый и добрый человек, мог сотворить такое. Однако, не стала его поучать или как-то ругать, так как понимала, что он сейчас не в лучшем состоянии. Рассматривая картину со всех сторон, любовалась каждым изгибом в рисунке, и хоть изумление ее не покидало, но картина ей нравилась. И не поняв почему, Соловушко решила его спросить:

- Для чего ты нарисовал это? – слетело с ее уст, она, того не замечая, сказала это выражение как-то грубо, поэтому после девушка продолжила мягко, - У тебя красиво получилось, только не понимаю, почему такая тема.

Иван находился всё это время в оцепенении, страх охватил его, но желание показать кому-то это творение явно перевешивало его. Он ничего не сказал, поэтому Катенька подошла к нему, села рядом и обняла его.

- Ты чего, Ванюш? Я ведь не обвиняю тебя, - она начала его гладить по спине, - если не хочешь говорить, то не сказывай.

- В том то и дело, что хочу, но мне сложно, - он убрал руку с лица и посмотрел в ее сторону, - я хотел понять разврат, поэтому, и сделал это, но по мне слишком видно, что я пока не готов к этому.

- Зачем тебе это знать, ты ведь приличный человек, по чем тебе эта гадость?

- Я хотел понять другую сторону себя. Понимаешь, мне надоело считаться послушным мальчиком на побегушках, я хочу чувствовать себя более раскрепощенным и вольным в своих мыслях. Да, именно в этот момент, когда ты сказала про свои собственные мысли, я вспомнил эту картину. Меня даже улыбнуло то, что ты прочла меня, как открытую книгу. Прости меня, Катенька, за этот поступок, но я бы хотел наконец-то открыться миру и показать, что я могу тоже в разврат.

- Но ведь для того, чтобы быть открытым человеком, не обязательно понимать его.

- Проблема в том, не поняв, что есть плохое, ты не поймешь, что есть хорошее, - он повторил слова своего брата, ему стало противно, что даже здесь он не смог сам что-то придумать. Им управляют, - Когда я пошел на пленэр со знакомыми, то понял, что хотел бы, чтобы мои картины имели смысл, именно этого мне не хватает в них. Я хочу понять, что есть распутство через свои картины, чтобы наконец выйти на свободу.

- Свобода и распутство - разные вещи, нет бы найти что-то поспокойнее?

- Катерина, я не могу, мне хотя бы на немного приблизиться и понять своего брата.

Он смог признаться: для чего он делает это в конце концов, но ему стало ужасно невыносимо. Мортюрин понимал – в какой-то степени он не видел смысла в этом, но интерес примкнул к нему; любопытство толкало его - что будет с ним. Частично, ему надоела роль хорошего для всех парня, и хотел бы опустить себя, дойти до бездны. Чувство ненависти к нему – вот что не хватало в его душе и сердце. И хоть Иван боялся идти к низу, но душа требовала обратного. Может из-за этого он также пошел на такой шаг.

Однако Катерина Дмитриевна его не понимала, не понимала зачем ему нужно это, по чем становиться отвратительным, если тебя все любят, и навряд ли поймет его.

- Ты, наверное, смотришь на меня, как на сумасшедшего, - возразил Иван.

- Нет, совсем нет, просто мне не понять твоего поступка, однако не осуждаю тебя, - она грустно вздохнула, - Я постараюсь тебя поддержать, чтобы не случилось, я буду с тобой, хоть на край света пойду, чтобы сделать счастливым тебя.

Он от такой откровенности аж дернулся. Стало приятно, что кто-то готов находится рядом даже в такой момент. Но он не понимал, откуда такое самопожертвование, да еще для него, такого ничтожного человека. Мортюрин не понимал, за что она так ухватилась за него и не готова отпускать, поэтому решил спросить:

- За что ты так с собой?

- Глупенький, - ее голос стал звонким и мелодичным, - в тебя невозможно не влюбиться. Ты, как ребенок, что хочется за тобой следить. Ты такой тихий, от чего хочется находиться и просто молчать с тобой. Ты так нерешителен, что хочется поддерживать тебя всеми силами. Мне нравится твоя наивность и миловидность, ты очарователен, - пока она это говорила, она держала его за руку.

Ему радостно такое слышать о себе, что от комплементов он вновь побагровел. Соловушко лишь залилась смехом, но не со зла, ей было смешно смотреть на розовеющего друга.

Вдруг, кто-то постучался. Они, как дети, сразу напряглись, будто их застали за чем-то непристойным. Дверь открылась сама, и в комнату зашел Афанасьев. На этот раз в перчатках, а в руках держал кисть, что дал Мортюрин. Они вместе с Соловушко начали быстро укрывать обратно тканью картину, чтобы Владислав Сергеевич не заметил ее, однако, это выглядело очень подозрительно, но Афанасьев решил не спрашивать об этом.

- Я тут кисть принес, что Вы мне дали на пленэре. Вы так быстро ушли, что позабыли о ней, - он как-то странно ухмыльнулся, - Я, наверное, отвлек Вас, прошу простить меня.

- Нет, ничего подобного, всё хорошо, - Иван Михайлович неловко замахал руками, а после подошел к Афанасьеву. Тот протянул кисть.

- Я к Вам после зайду, мне нужно с Вами поговорить о кое-чем.

- Да, хорошо, можете приходить в любое время.

Он ушел, а они вздохнули с облегчением: «Хорошо, он ничего не заподозрил» - мысленно прокрутилось у них в голове.

- Ладно, мне нужно уходить, я ведь ненадолго рассчитывала оставаться, - произнесла Катенька, - ну что ж, пора прощаться, еще увидимся, - и сама пошла за дверь.

Мортюрин остался один в комнате со своими мыслями.