"Не те уроки"

Семинар начался с тишины, густой и звенящей, будто воздух наполнили невысказанные строфы. Марк вошёл, держа в руках сборник Эмили Дикинсон, его пальцы сжимали книгу так, будто она могла рассыпаться от одного неверного движения. Алиса сидела в центре аудитории, стараясь не смотреть на пустой стул рядом - тот самый, где накануне он оставил розу. «Он знает, что я её нашла, - думала она, вспоминая, как шип впился в палец. - Знает, что я прочитала его „приглашение"».

- «Душа выбирает себе общество одно - затем - закрывает дверь», - процитировал он, обводя взглядом студентов. Но его глаза остановились на Алисе, словно это она была той самой «дверью». - Дикинсон писала о выборе, который становится тюрьмой. Или... спасением?

Вопрос висел в воздухе, острый как лезвие. Алиса чувствовала, как горит её шея под воротником блузки. «Софья бы сказала: „Двери можно открыть, если ключ найден"», - мелькнуло в голове. Но ключ от какой двери? От его кабинета? Или от его сердца? Накануне, у стеллажа, он не пришёл. Вместо этого она нашла стихотворение, вложенное в книгу Дикинсон:

«Надежда - это перо, что стучит в стекло... даже когда знаешь - за окном пустота».

- Мисс Рудин, - Марк подошёл к её столу, бросив на него открытую страницу. - Ваше мнение: почему Дикинсон боялась «назвать прямо» свою боль?

Она посмотрела на текст. Кто-то подчеркнул строку: «Настоящее - это призрак, который мы пытаемся удержать в чернилах». Его почерк. «Он всё ещё пишет, как раненый зверь, - подумала Алиса, вспоминая пометки в „Грозовом перевале". - Раньше чернила были его оружием. Теперь - криком о помощи».

- Она не боялась, - начала Алиса, замечая, как его рука опирается на край стола, слишком близко к её запястью. - Она просто знала, что слова - это ловушка. Чем откровеннее пишешь, тем больше теряешь.

- Например? - он наклонился, и запах горького бергамота снова ударил ей в виски. «Как тогда в библиотеке, когда его рубашка была расстёгнута...»

- «Этот мир - не комната. Это поле боя», - прошептала она, цитируя стихотворение, которое он оставил ей вчера. - Дикинсон не называла врага, чтобы он не стал реальным.

Уголок его губ дрогнул. Он перевернул страницу, показывая её же собственную пометку из библиотеки: «Шрамы - это тоже чернила».
Под ней его ответ: «А вы готовы их показать?».

Семинар превратился в дуэль.

- Он: «Любовь для Дикинсон - это „груз, который крылья не поднимут"».

- Она: «Но без него мы никогда не взлетим».

- Он: «Вы путаете полёт с падением».

- Она: «А вы боитесь различить их».

Студенты перешёптывались, ловя подтекст, которого не понимали. Когда Марк цитировал «Я умерла за Красоту - но едва успела...», Алиса закончила за него: «...как Истина легла рядом, спросив: „Почему ты провалилась?"»

Он замолчал. На секунду аудитория перестала существовать. «Так же, как тогда, когда он стёр „Простите" с доски», - подумала Алиса. Вспомнился его взгляд - потерянный, будто он сам не верил в свои слова.

- Выходите, - резко сказал он, закрывая книгу. Все замерли. - Остальные - продолжайте анализ без меня.

Она вздрогнула от его резкости. «Вика бы фыркнула: „Ну вот, опять драма!"», - но сейчас даже Викина бравада не спасла бы от дрожи в коленях. Алиса последовала за ним в коридор, её каблуки отстукивали ритм, напоминающий сердцебиение. Он шёл быстро, слегка прихрамывая - напоминание о той самой юношеской травме, о которой шептались студенты. «Он как Снейп, - мелькнуло в голове. - Только его раны глубже, чем кажется».

Они свернули в узкий проход между кабинетами, где пахло пылью и старыми чернилами. Марк повернулся, прижав её к стене не телом, а взглядом, который прожигал насквозь.

- Вы играете с огнём, - его голос звучал хрипло, будто он бежал марафон.

- Вы начали, - она вытащила из кармана смятый листок с его стихом. - Зачем писать мне это, если боитесь даже взглянуть?

Он выхватил бумагу, и их пальцы сцепились в борьбе. «Как тогда, в библиотеке, когда они касались одной книги», - вспомнила Алиса. Его кожа была горячей, словно под ней тлели непроизнесённые слова.

- Потому что я не хочу быть вашим «грузом», - его мятное дыхание смешалось с её. - Или тем, кто сломает вам крылья.

- А если я прошу вас об этом? - она не отводила глаз, её карие глаза горели надеждой, которую не могла погасить даже его холодность.

Его рука дрогнула, почти касаясь её лица, когда из-за угла послышались шаги. Марк отпрянул, как от ожога. «Он боится, - поняла Алиса. - Боится, как Хитклифф боялся признать, что Кэтрин - его единственное отражение».

- Сегодня вечером, - прошипел он, сунув ей в ладонь ключ. - Кабинет 312. Если осмелитесь продолжить эту игру.

Когда он ушёл, Алиса разжала пальцы. На ключе, привязанном к кожаному шнурку, висела крошечная металлическая пластинка с гравировкой: «Адресовано безумию». «Вика обожала бы этот намёк, - улыбнулась она. - Сказала бы: „Наконец-то он заговорил на нашем языке!"»

Она вернулась в аудиторию, где студенты всё ещё спорили о Дикинсон. На её месте лежала открытая книга с подчёркнутой строкой: «Мы встречаемся в тишине - и это громче всех слов».

Но когда она перевернула страницу, то обнаружила приписку Марка: «Придёте - станем призраками. Откажетесь - останетесь стихами. Выбирайте».
Алиса закрыла глаза. В ушах звенело от тишины, которая уже никогда не будет прежней. «Софья бы прошептала: „Даже кактус цветёт в темноте"», - подумала она, сжимая ключ. - „Но как узнать, не поливая его?"»

✱✱✱

Он сидел в кабинете 312, разглядывая ту самую розу, которую она подняла накануне. «Глупец, - мысленно ругал он себя, сжимая в руке её листок с „Проиграли бы оба". - Ты стал тем, кого презираешь: романтиком, верящим в чернильные обещания». Его взгляд упал на плед, который она когда-то накинула на него. «Она как дождь - просачивается в каждую трещину», - подумал он, вдруг осознав, что уже слишком поздно закрывать дверь.

Она стояла перед зеркалом в ванной, поправляя сбившиеся волосы. «Вика сказала бы надеть что-то дерзкое, - улыбнулась она, выбирая чёрное платье. - Софья посоветовала бы взять фиалку „для храбрости"». В кармане лежал ключ. «Адресовано безумию», - повторила она про себя. - „Но что, если наше безумие - единственное, что настоящее?"»

Когда Алиса вошла в кабинет 312, первое, что она увидела, - томик Дикинсон на столе, открытый на стихотворении: «У надежды есть перья, которые бьются даже в урагане». Рядом стояла чашка дымящегося чая с лавандой - точно такого, какой всегда носила с собой Софья. Марк стоял у окна, его силуэт сливался с темнотой.

- Вы пришли, - сказал он, не оборачиваясь.

- Вы знали, что я приду, - ответила она, закрывая дверь.

Тишина снова зазвенела, но теперь в ней звучало обещание - не стихов, а правды, которая была страшнее и прекраснее любой книги.