Глава седьмая
Звук бьющегося бокала вызывает очередную дрожь в теле. Смотрю на осколки красного цвета сквозь пелену непролитых слез. Хоть бы это поскорее закончилось.
— Я не верю не единому твоему слову, — рычит Никита. Сглатываю нервный ком в горле. — Ты же понимаешь, что у тебя ничего не выходит?
Красные осколки начинают блестеть еще ярче. Слезы стекают по щекам, а я даже не спешу их убрать. В голове крутиться только одна мысль: «Эти осколки могу оказаться в вене, а их никто и не заметит».
— Лучше бы ты меня бил, — мой голос похож на хрип. Удушающие слезы не дают сделать глоток воздуха. Я задыхаюсь в своих же органах и чувствах.
Лицо Ермолина меняется. В глазах появляется животный страх, от чего мне только хочется горько усмехнуться.
— Ася, послушай меня пожалуйста..., — Никита приближается ко мне, садиться на корточки передо мной и пытается взять за руку.
— Я не хочу, — шепчу я. — Я знаю, что у меня ничего не получается. И не получится. И я не хочу знать, что будет в будущем. Просто уходи и больше не возвращайся.
Ручка выпадает из пальцев, руки трясутся. Большими вдохами глотаю воздух и тянусь за пачкой сигарет в карман. Выхожу на свой излюбленный балкон. Снег падает вниз, смешивается с пеплом, а вместе с этим, выкручивают мои чувства на максимум. Никита. Никита. Никита. Зачем ты это сделал? Почему ты не мог молчать?
Неожиданно, из моих пальцев исчезает последняя сигарета. Антон Андреевич Шастун затягивается и сразу же давится дымом.
— Что за дрянь? — кривится он. На нем обычные черные спортивные штаны и кофта с капюшоном.
— А вы лучше курите?
— Явно лучше этой вишневой смеси. Не стойте на морозе, Блумберг.
Шастун придерживает для меня дверь со шторкой. Я последний раз бросаю взгляд на заснеженные ветви елей и ныряю в теплую комнату. Преподаватель аккуратно садится на мою кровать, где я пыталась написать первый абзац, но все оказалось тщетно. Страх, прошлое, все спутало сознание, вызывая только чувство удушения.
— Позволишь? — спросил куратор, кивая в сторону листков.
— Если вам интересно смотреть на пустой лист, то пожалуйста.
Шастун оглянул лист с изображениями разбитого стекла и красного вина... или не вина. Пока мои мысли плясали далеко в прошлом, руки неосознанно вырисовывали мой самый страшный кошмар. Я потеряла запястье и бессознательно смотрела в окно.
Наконец, преподаватель тихо выдохнул:
— Ладно. Еще успеем написать, — встал и вышел из комнаты. Просто. Вышел.
Не знаю, радоваться этому или нет. С одной стороны, все правильно. А что ему надо было сделать? Да и я делиться с этим не собираюсь. Но тогда почему после его ухода стало так... обидно. Мне казалось, что он хоть как-то отреагирует или скажет что-то поинформативнее этого.
Я с силой смяла листок бумаги и выкинула в дальний угол. Ручка полетела в стену. Надеюсь, Арсений просит меня небольшую точку на стене. Хотя, я уже сомневаюсь, что там маленькая точка. Неожиданно, дверь снова распахнулась. Антон Андреевич нес декоративный деревянный поднос с двумя дымящимися чашками. Приглядевшись к ним получше, можно было различить, что одна из кружек была в форме новогоднего пингвинчика, а вторая в форме пряничного человека. Рядом стояла тарелка с печеньем, от которого очень вкусно пахло ирисками и корицей.
— Вы чего? Двери перепутали? — усмехнулась я.
Антона Андреевич только недовольно закатил глаза и поставил поднос на мой прикроватный столик.
— Держи и не пререкайся, — подал мне пряничного человечка куратор.
В кружке было доверху украшенные взбитые сливки. На белом креме сияли различные звездочки и сердечки, которыми украшали пирожные-корзиночки в кондитерских. Напиток пах сахаром и шоколадом, видимо он сделал какао. И где только он нашел эту посыпку?
— Спасибо, — мои щеки тут же начали краснеть. Так, это мне не нравится. Чтобы скрыть смущение, я схватилась за печенье, так же украшенное посыпкой и помадкой со вкусом клубники.
Антон Андреевич молча разглядывал меня. Под его взглядом зеленых глаз было неуютно. Хотя, может это только мне так кажется. Я принялась разглядывать заснеженные деревья за окном. Смотреть своему преподавателю в глаза не очень-то и хотелось.
— Можно на «ты» и просто Антон, — тихо и неожиданно произнес куратор.
Я повернулась к нему, все с той же кружкой какао, которого уже наполовину не было, и недоеденным печеньем. Антон тихо рассмеялся и подал мне салфетку.
— У тебя сливки на носу.
Какие, к черту, сливки? Ты мне только что разрешил называть просто по имени. Вот этот старый зануда, который не замечал меня все эти дни, проведенные здесь?
— Мы не в институте, — все-таки поясняет куратор. — Да и почему Арса ты называешь по имени, хотя он старше меня, а меня нет?
— Потому что ты мой преподаватель, а он нет?
— Смешные шутки, Блумберг, — нахмурился он.
— А у вас вопросы. Вы со дня нашего прилета мрачнее тучи. То игнорируете мое существование, то отсиживаетесь в своей царской ложе!
— Это так выглядит? — возмутился Антон.
— Конечно.
— Знаете, что, Блумберг, — мужчина резко встал с кровати и направился ко входу. Быстро сдался конечно.
— Что? — самодовольно спросила я, допивая свое какао. Но теперь, рядом стояла еще одна кружка, которую можно спокойно, без угрызения совести выпить самой.
Антон ничего не ответил, быстры вышел из комнаты, даже не хлопнув на прощание дверью. Слабовато. Мне казалось, он сможет подольше держать оборону. Ну и ладно. Я схватила планшет, который подарила сама себе на девятнадцать лет. Загрузила первый попавшийся серила из моей коллекции и разместилась на пяти подушках. Знакомый саундтрек из «Друзей» поднял настроение, а все накопившиеся эмоции и воспоминания быстро растворились. Эта шестерка имела для меня особое значение. Раньше, когда мама была еще жива, мы втроем по вечерам сидели в гостиной и смотрели их. Мне было всего пять, но мне безумно нравилось проводить с ними время. Пока мама и папа смотрели фильм, я жевала приготовленные мамой орешки со сгущенкой. В углу сверкала уже новогодняя елка, а под ней куклы Деда Мороза и Снегурочки. Я представляла, как на первое января смогу раскрыть свои подарки. Ими меня никогда не обделяли, наоборот, дарили много и самые лучшие. Только потом, когда в нашем доме потух свет, исчез запах свежий выпечки, а мамин смех превратился в звенящую пустоту, я поняла, что этого уже никогда не произойдет. Сериал перестал приносить какую-либо радость. Только спустя время, мой внутренний сломанный робот смог пересилить себя. Я вновь начала смотреть те же фильмы, готовить такие же орешки со сгущенкой по маминому рецепту, что остался в ее тетради. Старой, желтой тетради, где ее красивый почерк выводил пропорции всех моих любимых блюд. Но делиться этим с кем-то, кроме отца, мне не хотелось. Об этом не знает ни Сережа, ни его мама. А эти воспоминания давно похоронены в глубине меня самой.
Дверь снова распахнулась. Боже, а можно сюда прикрутить цепочку и щеколду? Антон остановился у входа, заметив мой растерянный взгляд и перевел свое внимание на его кружку в моих руках. Извини, дорогой, что упало, то пропало. Шастун достал из-за спины коробку вытянутого размера в упаковочной бумаге. Красная фольга сияла в свете настольной лампы, которую я забыла выключить. Он аккуратно положил подарок мне на стол и уже хотел выйти, но я его остановила:
— Подожди, — убрав планшет и немного отодвинувшись на край кровати, я похлопала рядом.
Шастун нахмурился. Ну и чего стоим тупим?
— Иди сюда. Какао уже нет, но печенье осталось. А, и коробку захвати, — улыбнулась я.
— Я никак не могу тебя понять, Блумберг, — Шастун всё-таки сел рядом и подал мне коробку.
— И не надо, — я пожала плечами. — Буду вашей личной загадкой.
Антон закатил глаза, но на губах скользнула улыбка. Я аккуратно развернула белый бантик, которым была обернута коробка. Неужели сам все завязывал? Рвать подарочную бумагу не хотелось, поэтому пришлось искать заклеенные стыки. Внутри я обнаружила нежно-желтую коробку и открытку с информацией о магазине в котором, судя по всему и был куплен подарок.
— Зачем? — наконец спросила я.
— Если я скажу, что чувствовал себя неправильно все эти дни, поверишь?
Поверю. Но в слух, конечно, не сказала это.
Подняв крышку, моим глазам предстала перьевая ручка с длинным тонким корпусом. Белый металл блестел в темноте, а резные украшения напоминали распускающиеся втеки деревьев теплой весной. К ней шла чернилица, сделанная из такого же металла и украшений. Рядом еще лежал ежедневник в лавандовом цвете. Я аккуратно прикоснулась к обложке. Приятная матовая.
— Он небольшой, но я подумал, что писательнице нужен свой хранитель историй. А ручка просто как бонус. Перьевыми ручками получается красивый каллиграфический почерк, — пояснил Антон, когда я слишком долго рассматривала подарок.
— Спасибо, — прошептала я. — Давай я чай принесу.
Уже собиралась встать, но его рука меня остановила.
— Не надо.
В моих действиях не осталось никакой логики. Я вновь пододвинула планшет ближе и включила новогоднюю серию «Друзей». Сердце билось о ребрах с силой спасающего калибре. Одна половина меня кричала, чтобы я выключила это и выгнала Шастуна за дверь. Вторая часть молила о перезагрузке. Молила, чтобы я выключила чувства и тревогу, страх и горечь. Слишком долго я предавала этим чувствам большое значение, совсем позабыв, что у меня есть отец, любимый брат и мачеха. Да, она не заменила мне маму, но и мачехой не могу ее назвать. В любом случаи, нужно делать что-то дальше. Но если не хочешь, как быть? На этот вопрос я сама себе ответила пару лет назад. Именно поэтому, почти незнакомый для меня мужчина смотрит практически в мою душу. Я позволила кому-то смотреть то, что так старательно от всех прятала. Надеюсь, не пожалею.
— Мне кажется, я похож на Чендлера, — неожиданно сказал Шастун.
— Жаль, а мне нравится Джо, — коварно улыбнулась я.
— Это к Попову, — Антон равнодушно махнул рукой, но я заметила в его зеленых глазах огонек недовольства.
С первого этажа послышалось звяканье посудой. Мы одновременно повернули головы в сторону двери. Звуки кастрюль заглушал разговор Арсения, который старался говорить максимально тихо.
— Я помню. Конечно помню. За кого ты меня держишь? Обязательно приеду, передай Кьяре привет и скажи, что я её очень люблю.