8.
Как-то после учебы у меня был свободный вечер. Это было редкостью, и я уже размечтался о том, что лягу на кровать и проведу вечер с книгой. Но всё случилось иначе, естественно.
Ровно в то мгновение, когда я уже покидал академию, на горизонте показалась стройная женская фигура в бордовом платье. Привыкший к чернявым головам, я сразу узнал светлые волосы сестры Кадиша. Она шла и подпрыгивала, подбрасывая локоны кверху аккуратными ручками.
— Темха-ас! Это ты?!
Звонкий голос вонзился в уши. Я приподнял руку и помахал.
— Тэмхас, рада видеть тебя!
Девушка подбежала ко мне и кинулась мне на шею. Я смущенно обнял её в ответ.
— Ох, Тэмхас. Как ты относишься к живой классической музыке?
Я молчал и смотрел вверх.
— Д-да, думаю, х-хорошо...
— Фантастика! У меня сегодня день рождения, и я буду безумно рада, если ты присоединишься к нашей скромной компании!
Я был ошеломлён из-за внезапного предложения. Тем более тяжелая усталость одолевала меня.
— Так, секунду... Во-первых, с днём рождения...
— Спасибо, дорогой! — расплылась в блаженной улыбке девушка.
— Во-вторых, у меня нет подарка...
— Не глупи, не надо...
— И, в-третьих, разве у вас есть лишний билет?
— Ох, с нами должна была идти моя... подруга, но она не сможет. Зато ты, я и Кадиш отлично проведём время за прослушиванием Листа!
От слова «Кадиш», сердце будто вздрогнуло и предательски забилось сильнее обычного.
— Сейчас половина пятого. Нам надо уже идти, ведь на это мероприятие достать билеты было непросто. Но они бесплатные, моя девушка постаралась.
Господь, сколько информации в секунду...
— Ты уверена, что хочешь, чтобы я пошёл?
— Какие глупости, Тэмхас. Конечно! Потом посмотрим, как разовьётся этот вечер... Кстати, ты не видел моего братца? Он невыносимый...
— Он, кажется, заходил в учительскую...
— Да чтоб его...
Мы ещё минуты три поговорили о новостях Рима, а затем на крыльце показался уставший Кадиш, но не такой раздражённый, как обычно.
— Наконец. Что опять задержало тебя, а?
— Предложили мне вести курс подготовки для школьников. Здесь же.
— Пошли, по пути расскажешь.
Я неловко мялся. Архитектор оттянул горлышко своей чёрной водолазки и наклонил голову влево.
— Тэмхас, ты с нами? — спросил Кадиш, медленно переведя взгляд на моё лицо. Возможно, я обезумел, но я увидел, как что-то сверкнуло в его глазах.
— Да, идёт с нами, — за меня ответила сестра еврея.
— Неплохо, Авигаиль. Ты научилась выбирать компанию...
— Не совсем. Ты же здесь, — ответила ему сестра.
Авигаиль. Какое красиво имя. Такое даже не выдумаешь...
Девушка с крашенными волосами подхватила с обеих сторон меня и брата и чуть ли не повисла на нас.
— Идём, а то опоздаем!
Мы повинно потащились вперёд, будто два пса на поводке у хрупкой девушки.
Через двадцать минут мы оказались около небольшой двери, которая скрывала просторный зал в бордовых оттенках. Внутри была большая сцена, около двух десятков рядов сидений с шероховатой обивкой, красивейшие плафоны и фрески, тусклые фонари и запах чего-то старого. Кроме этого, повсюду звучал итальянский говор.
— Ну живее, старики...
Это Авигаиль обратилась к нам.
Мы расселись. Кадиш, Авигаиль и я. Мы обсудили, какое вино лучше, как нужно правильно точить карандаши, как нужно готовить ризотто, и только потом раздались аплодисменты, призывающие всех замолчать и отдаться великолепной музыке.
Услышав первое произведение, я лишь насладился красивым звучанием и чувственной переменой ритмов. Несколько раз вспоминалось, что рядом Кадиш, и какого-то дьявола всё мое существо пронизывала какая-то игла.
Всё изменилось со второй мелодии, с первой ноты которой я в своей голове оказался у себя дома, в Форт-Уильяме. Я и моя семья были на холме. Дивный пикник всей семьей, которую я так любил. Кругом бегают мои сёстры, играя в чехарду. Сквозь колышущиеся травинки я нашёл глаза моей дорогой мамы, которая улыбалась, смотря на меня. И я улыбаюсь ей в ответ, потому что понимаю, сколько любви в этой женщине ко мне. И никто меня так не полюбит. Серые облака периодично закрывают солнце, искажая падающие тени на морщинистом лице моей старушки. Я люблю тебя, мама. Я люблю свою семью...
Я и не знал, что та же мелодия пробудила волнение не только в моей душе.
От лица Кадиша.
Услышав знакомое звучание «Лорелеи», я забылся. В голове зазвучала другая песня, совсем не отсюда, что разозлило бы мою сестру. Она никогда не позволит вам отвлечься от того, что ей самой нравится.
Эта проклятая «Лорелея» навевала на меня воспоминания, которые я усердно прятал в своей голове. Я не хочу вспоминать наше детство с Авигаиль. Но ничего не поделаешь: сегодня без этого не обойтись.
Всякие проблески из прошлого (все, что из класса «издевательства за ношение кипы или слишком гордый и умный вид») проходили быстро, будто кто-то перематывал плёнку. И это неумолимо приводило к самым мерзким воспоминаниям. К тем, что били по вискам.
После ухода отца, мать не долго расстраивалась. Очень быстро в доме появился новый мужчина. Хотя «мужчиной» назвать его было бы оскорблением человечества. Невысокий, рыхлый, с разящим запахом пота, который так предательски для него самого пробивался через чрезмерный запах дешевых духов. Его лысеющую голову сложно забыть, как и его большие глаза, которые со своим раздражающе глупым «выражением» смотрели на меня снизу. Он ненавидел меня, но обожал Авигаиль. Обожал. Я всегда садился между ним и моей маленькой сестрой, которой едва стукнуло десять лет. Я замечал, как его грубая рука тянулась к её хрупкой коленке под столом, пока наша мать напевала всякие баллады, начищая кухонный гарнитур. В эти моменты он сжигал меня своими глазами, вставал и уходил.
И в один вечер он хотел убить меня, что, конечно же, случилось бы, если бы не мать, как ни странно.
Я готовился к вступительным экзаменам. Каждый день, но в тот вечер я особенно долго сидел в своей комнате, высчитывая миллиметр за миллиметром. Моя дверь за спиной была открыта. Я знал, что эта свинья не дома, и не собирался идти спать, пока бы он не дотащился до пастели.
И вот, ключ повернулся в скважине, дверь резко открылась. Я даже вздрогнул.
В проходе показалась отвратительная фигура, едва державшаяся на своих кривых ногах. Он беспардонно включил свет в коридоре и замер. Я сидел и пялился на него, ожидая дальнейших действий.
Вдруг он посмотрел перед собой и будто слегка оживился, потянувшись своими клешнями к ширинке. Дело в том, что напротив входной двери была дверь в спальню Авигаиль. Этот кретин уже хотел скинуть ремень, медленно приблизившись на метр к заветной для него двери, но я бросился в коридор, обскочил этого ублюдка и встал в проёме, что отделял комнату сестры от этого монстра.
— Пшёл осюд-да, — выдавил он, расстегнув ширинку.
— Спать иди, — прошипел я, положив руки на стенки проема, ещё больше лишая эту свинью возможности попасть к сестре.
— Я сказ-зал!.. Кшшш, убл-людок!
И тут он ударил меня по скуле. Я сжался, но с места не двинулся. Это только раззадорило толстую крысу. Он почувствовал некий азарт, даже вошёл в кураж, избив меня до такой степени, что я чуть было не сдал позиции.
Хорошо, что проснулась мама. Она заспанная вывалилась из своей комнаты, схватила за плечи любовь всей своей жизни и затащила к себе. Она молчала, будто всё так и должно быть.
На матовом стекле двери в комнату сестры была моя кровь. Я неуклюже повернулся и вытер локтем красную жидкость.
А затем, услышав храп, я понял, что можно дальше идти работать...
От лица Авигаиль.
Ох, Лорелея. Моя старая подруга, которая ни раз помогала мне. Она мне заменяет сестру. Но даже такая восхитительная вещь, как Лорелея, никогда не заменит мне брата. Моего Кадиша. Моего героя.
Я уверена, ему тоже вспомнилась та ночь, после которой Кадиш устроился на две работы только ради того, чтобы съехать. Чтобы я была счастлива. Он даже не знает, что тогда я не спала, что видела, как на просвете извивается его тело в болезненных судорогах от ужасных ударов. Он не кричал, не плакал. Он стоял и защищал меня. Тогда я этого не понимала. Тогда я лишь ревела и парализовано лежала в кровати. Но сейчас... Сейчас я понимаю, что могло бы произойти, если бы не он.
А как он уставал после смен в баре или работы на складе... Только ради того, чтобы мы съехали.
Я почувствовала, как Кадиш невольно сжал мои пальцы. Кажется, мы думаем об одном и том же, слыша звуки до боли знакомой «Лорелеи»...