4.
Вечер. Я сидел в академии и маялся со своей скульптурой, которую надо сдавать через два дня. А я ещё её не только не обжег и не покрыл цветом и лаком, так ещё и не доделал. У Афродиты, которую я леплю, постоянно отваливалась рука. Это выводило из себя.
Я решил вымыть руки и выйти подышать. Я открыл скрипучую дверь и подошёл к месту со стульями. Было влажно. Воздух тяжелый. Я слышу музыку. Это очень знакомая песня... Что-то на классику похоже... Неплохая... Я повернул голову. Та же аудитория. И опять Кадиш. Я так думаю, потому что обычно он остаётся до самой ночи.
Я так устал, что у меня пропали какие-либо сомнения по поводу того, идти ли мне к нему или нет. Я открыл дверь. Кадиш стоял правым боком ко мне и лицом к огромному чертежу. Он повернул голову ко мне, как только я вошёл.
— Привет, — сказал я.
Кадиш кивнул мне и повернулся обратно.
— Почему ты ещё здесь? — спросил я, повысив голос, чтобы звучать громче музыки.
Кадиш подтянул свои узкие брюки на чёрную водолазку. Опять грязная обувь. Кадиш убавил звук.
— Я не могу закончить свой проект, — еле слышно проворчал он, проводя своими длинными пальцами по губам. Он о чём-то неустанно думал.
Я взглянул на лист. Непонятные линии, цифры. Рядом стояли полотна с отмывкой, бумага в акварели, куски кафеля, на котором были засохшие масленные краски.
— А почему не сделать это завтра?
— Я не могу, — всё так и задумчиво проговорил Кадиш, — не могу уложиться в габариты... Уже нужно завтра.
Он зевнул, закрыв рот ладонью.
— Почему ты здесь?
Еврей подошёл ко мне и сел на стул напротив меня. Я тоже сел.
— Я тоже не могу завершить свою работу.
Кадиш положил щиколотку левой ноги на колено правой.
— Какую?
— Скульптуру. Афродиты.
— А, вас заставляют лепить ту, что с руками?
— Да, и это проблема.
— Я понимаю.
Началась другая песня. Кадиш тяжело вздохнул и поднял глаза наверх.
— Чего ты приехал сюда?
Я удивился такому вопросу. Даже если это он спрашивает.
— Потому что захотел.
Кадиш кивнул.
— Забавно. Почему сюда? Тебе здесь не место. Среди итальянцев...
— Но ты здесь. И ничего.
— Я не такой. Ты слишком ранимый, а они все прямолинейны. Тебе здесь разобьют сердце.
Я откинулся спиной на стену.
— Кто тебе сказал, что я ранимый? — усмехнулся я, пытаюсь выглядеть незаинтересованным.
Кадиш не менялся в лице. Те же усталость и серьёзность. Он пожал плечами. Он, возможно, прав. Я не замечал за собой... Кадиш встал и кинулся к комоду с множеством бумаг.
— Мне нужен независимый эксперт. Можешь посмотреть вон в той папке лист с... с кирпичным зданием?
У него будто случился прилив сил. Я подтащил к себе стопку с файлами и принялся искать нужный документ.
Пока листал, наткнулся на черновики. Это те самые, для статьи. Их ужасно много. В основном такие, из тетрадей. Я отложил их в сторону, чтобы спросить о них позже.
Кадиш встал надо мной и сам нашёл свои работы.
Я ждал, что будет дальше. В итоге архитектор положил передо мной два красивых акварельных рисунка. Они... одинаковы. Вроде..
— А в чем разница..?
— У одного на крыше окно в форме шестиугольника, — сказал тот, прокашлявшись очень болезненно, — а у того я сделал семигранник.
Да, такие детали я точно не заметил бы никогда.
— Каким же вы обладаете терпением...
— Ничего не говори. У меня таких восемь было. Но эти два остались.
Я приподнял брови и помотал головой. Мда. Я опять опустил голову к бумаге.
— Я думаю, семигранник.
— Я тоже.
Я аккуратно отодвинул от себя чертежи.
— Скажи... а... что у тебя за статья?
Неужели спросил? Боже, как камень с плеч. Кадиш очень устал, но пытался это скрыть.
— О том, что все переоценивают человеческий выбор. Я ещё не додумал, как правильно всё изложить на бумаге, но у меня есть время. Амилия помогла.
Я вспомнил о том, что он нравится ей. У меня сразу загорелись уши.
— Я нравлюсь ей. Она мне не нравится.
Это был очень сильный удар под дых. Я не ожидал такого резкого ответа на вопрос, который даже не задавал.
— П-почему?
Он небрежно закрыл все свои папки.
— Ну, такое случается. Она мне не нравится.
— Ты даже не дашь ей шанс?
— Так я всё-таки прав? Я нравлюсь этой хиппи-девочке?
— Ты слишком жестокий.
Я сказал ему это, но, на самом деле, хотел бы сказать, что он надменный и поверхностный, но меня воспитали иначе.
— Хм. *пауза* Нет, я могу сходить с ней в ресторан и подарить ей букет каких-нибудь цветов, но это не будет...
— Я понял. Я тебя понял.
Я больше не могу находиться с этим занудой. Он говорит так про Амилию, а обидно мне.
— Мне было приятно с тобой пообщаться. Но мне нужно идти...
Кадиш усмехнулся.
— Я правильно понимаю: Матильда описала тебе меня в самых «живописных» красках? Надменный «архитьектор» с острой неприязнью к гомосексуалистам?
Я встал на месте.
— Да, именно. И почему-то я пока не могу не согласиться с ней.
Кадиш сгорбил спину и повернулся в мою сторону.
— Ты говоришь, что я жестокий по отношению к Амилии. А сам, не зная человека, готов упрекнуть его во всех смертных грехах..?
— Нет, но... но я понимаю, что ты не видишь во мне...
— Друга? Не в тебе одном..
— Вот! Ведь ты сам всех от себя отталкиваешь!
— Брось, я...
— Если ты из тех ноющих людей, которые изолируются от всех из-за того, что кто-то их когда-то ранил, то это очень грустно и скучно.
На меня что-то нашло, но я не пожалел о сказанном. Даже в моем голосе было что-то злое. На лице Кадиша не дрогнуло и мускулы.
— Ну или я просто обладаю слишком завышенной самооценкой, чтобы дружить с кем-то из вас.
Вот вроде сарказм, но сказал он это очень даже серьезно. Значит, теория о «плохом Кадише» только укрепляется. Я не заметил, как мы некоторое время просто смотрели друг другу в глаза и молчали. Но я не стал тянуть резину. Поэтому вышел и направился к кабинету со своими вещами.