3.
Матильда позвала нас в одно место. Попросила взять купальник и полотенце. В бассейн какой-то. Но мы пришли к старой филармонии в классическом стиле барокко. Всё было выкрашено в белый цвет. Здание ветхое, заброшенное. Матильда провела нас внутрь. Я потерял дар речи: в огромном зале под полуразрушенной крышей был бассейн с чистейшей водой. И никого из людей. Только мы. Я никогда не видел подобной красоты. Вообще было темно, и только несколько лучей света проходило через дыры в потолке.
Все уже прыгнули в воду, пока я медленно расстегивал свою рубашку и смотрел по сторонам. Матильда вышла из воды, чтобы найти резинку для волос. И мой взгляд сразу переключился. У неё красивое тело. Я говорю это с позиции художника и имею ввиду чисто анатомические особенности. Она подняла свою маленькую голову на меня. Стало неловко. Я быстро снял оставшуюся одежду и прыгнул в воду. Какая холодная!
Я сразу вынырнул и застучал зубами.
— Ты думать, тут что-то прогрьеваться? Ньет, этот бассьеин сделал два инженьера года три назь-ад. Раньшье здесь был опьерный тьеатр.
— Это гениально и потрясающе, — сказал я и вытряхнул мокрые волосы.
Матильда общалась с Джованни и Кроссетой. Амилия болталась на воде со мной. Она была в бордовом купальнике. Девушка была грустной.
— У тебя всё хорошо?
— Да, пойдёт. Я просто думаю, что... не сдам предстоящий экзамен по рисунку.
— Почему? Ты же хорошо рисуешь, — ответил я и прилизал волосы назад.
— Учитель меня не любит. Вот и всё.
Я неуверенно пожал плечами.
— Ты преувеличиваешь.
Амилия положила затылок на борт бассейна, и её руки «всплыли» на поверхность.
— Мне кажется, у меня проблемы.
Я повернулся к ней. Честно, я озадачился.
— Почему?
Она приоткрыла рот. Её мокрые ресницы блестели на солнце. Она слегка проскрипела зубами.
— Да ничего, не бери в голову.
Она не хочет мне что-то говорить. Это нормально, но теперь я как-то заинтригован.
— Ну... как знаешь..
Позже дома я лежал в кровати под тёплым белым одеялом, жевал чернослив и смотрел в маленький телевизор, который купил недавно. Он такой старый, крохотный. Я смотрел новости. Какой-то неизвестный канал, по которому показывали передачу про сельское хозяйство. Так уныло.
Утро понедельника. Дождь стоял стеной, что вызывало массу проблем. Я опаздывал. Я смотрел вниз, себе под ноги и вдруг с кем-то столкнулся. Настолько сильно, что у этого человека что-то выпало из рук. Я опомнился и приоткрыл рот от изумления от самого себя. Кадиш! Я его чуть с ног не сбил. Я бегло оглядел его, а затем бросил взор на землю. В луже лежал чертёж! Формат А1. Он раскручивался из-за влаги, тушь растворялась и размазывалась.
Я приложил руку ко лбу. Я не хотел, это ужасно!
Я опять поднял глаза на Кадиша. Он тяжело вздохнул, убрал свисающую на лоб прядь волос и посмотрел на меня. Спокойно, без единого упрёка.
— Attento, per favore. Sono quasi caduto.
«Будьте осторожны, пожалуйста. Я чуть не упал.»
Он сказал эти слова совершенно спокойно. Я уж подумал, что он меня на месте уничтожит.
— Извини, я не понимаю по-итальянски. Прости, пожалуйста! Я не хотел, я вообще не знаю...
— Ах, да. Шотландец. Я понял.
Кадиш подтянул обе штанины вверх и присел вниз. Он аккуратно взял бумагу и поднял её из лужи.
— Ты, наверно, очень много работал. Пожалуйста, прости...
— Это просто бумага. Всё нормально.
Кадиш скрутил лист и опять посмотрел на меня.
— Хотя впредь советую смотреть, куда идёшь.
И опять это невыносимое высокомерие! Вот как можно так испортить всё одним взглядом. И тоном. Мне стало даже смешно.
Кадиш слегка встряхнул свой чертёж и пошёл в какой-то класс. Весь мокрый, с грязными ботинками. Ужас.
Я только фыркнул и ушёл на занятия.
Вот этот Кадиш является тем типом людей, к которому то хорошо относишься, но терпеть не можешь. Не люблю таких людей. С ними далеко не пойдёшь.
Мне удалось продать пару своих полотен. Это большая удача. Надо же как-то зарабатывать.
В последнее время моим любимым уроком стало обучение росписи фресок. Это были занятия не в классах, а в каком-нибудь нефункционирующем здании, на стенах которого можно было тренироваться. Боже, как это красиво и интересно. Я прямо с головой в этом. И однажды я остался до самого вечера у одной стены. Матильда была со мной. Ей нравилось за мной наблюдать. Спина совсем разболелась. Мне бы сразу пойти домой, вот только вещи у меня в академии.
Было уже часов восемь, когда мы зашли в ворота нашей школы.
Темно и холодно. И только в одной аудитории горел свет. На первом этаже. Нам с Матильдой стало интересно, поэтому мы подошли к большому окну. Ну кто там мог быть, если не архитекторы?
Они совсем не выглядели уставшими, наоборот. Какая-то девушка с рыжей короткой стрижкой сидела за столом, ведя диалог с пятью парнями и ещё одной девушкой. Они все спорили о чём-то, будто на кону стоял вопрос жизни и смерти. Такой живой, жаркий и неоднозначный спор, кажется.
Среди них было знакомое мне лицо. Знакомое, и не очень приятное.
— Ну вот кто им разрьешать оставаться здьесь до ночи? - нервно всплеснула Матильда.
Я немного снисходительно усмехнулся. Их разговоры были очень слышны. Я прислонился к колоне и сделал глубокий вдох. Такой свежий воздух, так хорошо. И сквозь весь этот относительный шум раздался цокот каблука. Я открыл глаза. Матильда потянула меня за руку, и у меня появилось ощущение, что мы от кого-то прячемся.
— Что такое? — шепотом спросил я у Матильды.
— Там Амилья. Я хочу узнать, почьему она есшо здьесь.
— Так подойди и спроси.
— Тихо, она идьёт к архитьекторам. Это подозритьельно.
Я опять усмехнулся и, как она, выглянул за угол. Амилия уверено шла к кабинету и поправляла своё темно-зеленое платье. Она положила ладонь на ручку и неторопливо открыла дверь. Все обратили внимание на девушку.
— Кадиш, можно тебя?
После её слов все вновь принялись спорить, а сутулый еврей взял какую-то маленькую коробку со стола и вышел на улицу.
— Кадиш, я по поводу твоей статьи...
Он по-злому и нетерпеливо издал звук, похожий на смешок, и взял в зубы сигарету.
— Я прошу тебя не публиковать её. Я знаю устав и не могу тебе запретить, но...
— А почему? — перебил Кадиш её и выдул струю едкого дыма.
Амилия слегка растерялась и нервно сглотнула.
— Потому что... потому что всё серьезнее, чем ты думаешь. Это не просто статья о грядущих выставках. Это подольёт масла в огонь.
Кадиш прокашлялся и продолжил молчать.
— Они не поймут. Сколько бы ты не...
— Амилия, я понял. Если ты так хочешь, я пока не буду отдавать статью на публикацию.
— Спасибо, — облегченно сказала девушка, — я просто боюсь, что...
— Как это поньять? — вдруг встряла Матильда и подняла руки в воздух. Ну вот зачем?
Амилия заметно напряглась, а Кадиш заинтересовано приоткрыл рот.
— In che senso? Non capiamo ?! Stai cercando di proteggerlo? — завопила Матильда.
«В каком смысле? Мы не поймем?! Ты его защитить пытаешься?»
Я ни слова не понял. Кадиш усмехнулся и перевёл свой равнодушный взгляд на меня.
— И ты здесь.
Я закатил глаза. Какой важный. Он молча предложил мне сигарету. Я ничего ему не ответив, принялся успокаивать Матильду. Невероятно, насколько она вспыльчивая.
— Может поможешь Амилии объясниться? — уже нервно сказал я курящему.
Он сделал последнюю затяжку, а затем бросил сигарету на землю и придавил ботинком.
— Если это так необходимо, — проворчал он, — Матильда, успокойся.
Матильда на секунду замолчала и медленно развернулась к Кадишу. Очень злая. Очень.
— Bene, tu?! Tu odi i gay! Non capisci che questa è la stessa lotta degli ebrei!
«Ну а ты?! Ты ненавидишь людей с нетрадиционной ориентацией! Ты же не понимаешь, что это такая же борьба, какая была у евреев?!»
Кадиш не поменялся в лице. Его будто вообще ничего не задевает. С виду. Повисла недолгая тишина.
— У меня ещё много работы. Я пойду.
Он скользко улыбнулся и ушёл к своим коллегам. Я поправил пиджак, висевший на локте.
— Что ты ему сказала?
Матильда скрестила руки на груди и фыркнула.
— Что он не любит геев, хотя у нас такая же борьба, как и у евреев когда-то, - ответила за неё Амилия, которая тоже была немного обижена на чернявую.
— А что вы хотьеть?! Я защищ-ать права...
— Матильда, у нас у всех есть они. Ущемляя чьи-то права, ты не можешь отстаивать свои.
Меня накрыло какое-то разочарование. Я забрал свои вещи и ушёл домой.
Я какой-то слепой был. Ведь Матильда очень радикальна. И что делать? В том смысле, я думал, что Матильда никогда не станет... да я даже обьяснить не могу нормально. Презирая кого-то, лучше ты не станешь. Ну да, Кадиш, возможно, гомофоб, но что с того? Это же тоже его выбор.
Так я вечер и провёл. В полном одиночестве, с кучей мыслей и стаканом дешёвого красного вина из супермаркета.
Неделей позже был похожий вечер. Мне позвонила Амилия. У неё был очень грустный и обеспокоенный голос. Ни она, ни я не общались с Матильдой. Слишком уж натянуто и напряжено было бы.
Амилия спросила, может ли она прийти. Я, конечно, согласился.
Девушка сидела на стуле и несильно хлопала себя по коленям.
— Выпьешь?
— Да, ещё как.
Я достал два разных стакана и взял белое вино из холодильника.
— Что стряслось?
Белокурая поставила локоть на стол и издала измученный стон.
— Помнишь... я сказала, что у меня проблемы..?
— Да, помню.
Я дал ей стакан и сел напротив.
Девушка кивнула в знак благодарности и опустила глаза с белыми ресницами. Она за раз выпила всё, что я ей налил. Я от удивления даже замер.
— Я ужасно влюблена, — хриплым голосом сказала она.
Я напрягся. Только не в меня. Я же совсем ничего сделать с этим не смогу!
— В Кадиша.
Я выдохнул у себя в голове. Боже, я чуть с ума не сошёл. Не знаю, почему у меня такая реакция. И тут я задумался. Задумался о том, что мне не понравилась мысль о том, что Амилия влюблена в Кадиша. Причём мне всё равно на Амилию. Нет, не в смысле, что мне плевать на неё. Просто я... Может... Может, я просто сделал у себя в голове Кадиша персонажем, который будто по канону не может состоять с кем-то в романтических отношениях. Ну, а если...
— Тэмхас, ты слышишь?
Я опомнился и слегка вздрогнул. Я поставил стакан и провёл пальцами в волосах. Мне как-то этот разговор кажется странным.
— А... почему ты мне это... ах, да. Боишься, что остальные недовольно отзовутся...
— Конечно. Видел, как Матильда была зла, когда я говорила с ним? Ты хоть не станешь упрекать. Мне надо было хоть кому-то рассказать.
Я кивнул. Я не чувствовал в себе понимания к её проблеме. Будто она мне никто. Честно говоря, я пока такое же чувствую ко всем моим друзьям. Не знаю, что со мной.
— Не будешь ему признаваться?
— Шутишь? Нет, я не смогу.
У Амилии покраснели щеки от вина и переживаний.
— Хоть он с виду и похож на кретина, но он тоже человек. Вдруг ты тоже ему нравишься?
— Я в этом сомневаюсь. Мы уж очень разные.
— Ой, я тебя умоляю...
— Это слишком для меня.
Амилия перешла на мою кровать и примкнула спиной к стене. Она выглядела очень подавленной. Теперь мне стало жаль её. Руки девушки разгладили свою тунику и скрещено легли на колени.
— Я тебе рассказала... чтобы... чтобы ты помог мне.
Я озадаченно уставился на неё. Я поднялся со стула, сделал пару шагов к кровати и встал на неё коленями.
— Я тебе не смогу помочь. Точно не я. Я ничего в этом не понимаю...
— А если бы ты мог как-то... ну, поговорить с ним?..
Я пожал плечами и лёг на подушку.
— Раз он тебе так нравится, то просто сама поговори...
— Да что ж вы все такие простые? - по-шуточному заныла девушка и хлопнула себя по лбу.
— А мы по-другому не умеем, - улыбнулся я и оттянул горлышко у свитера.
Я не помню, когда мы уснули. Проснулись к полудню примерно. Солнце нас чуть не сжарило, потому что я не закрыл шторы перед сном.
Мы с Амилией очень бедно позавтракали и пошли гулять. Мы сходили с ней на выставку к нашему одногруппнику, который, как он говорит, «тащится» от сюрреализма. Интересные работы.