2.
Его голос был мягким, низким, говорил он медленно. Но девушка усмехнулась. Я не понимаю их разговора, но и так ясно, что она в бешенстве от его слов. Она достала какой-то лист. Будто вырезка из журнала. Её собеседник наклонился к странице, чтобы выяснить, что она ему показывает.
— E cos'è? Non omofobia?
«И что это? Не гомофобия?»
— No, non lo è. Sono felice di discuterne con te. Un giorno. Arrivederci.
«Нет, это не так. Я буду рад обсудить это с вами. Однажды. До свидания.»
Я только понял, что говорилось что-то про гомофобию. Видимо, девушка очень активно пропагандирует свободу гомосексуалов. А тот молодой человек их недолюбливает.
Я решил быстро уйти. Не хочу, чтобы кто-то считал, что я подслушиваю.
Последний урок. Скульптура. Занимательная вещь, только тяжело работать с большими кусками глины. Особенно впервые.
Дома было приятно. Потому что я мог остаться наедине со всем, что творится у меня в голове. Да и задают прилично. У меня руки отваливаются от сегодняшнего занятия с глиной. Отвратительные ощущения.
Первый день был очень насыщен. Я спал на своей мягкой кровати около трёх часов, после чего сделал домашнюю работу и вышел на улицу. Мне захотелось попробовать настоящей итальянской пасты. Я надел футболку, брюки и туфли. На улице стояла жара. Хотя уже был вечер. Побродив по узким улочкам, я наткнулся на один ресторан. С виду приятный, маленький, уютный. За столами сидели люди, общались. Я тоже занял маленький столик. Мне хотелось попробовать болоньезе. Мне принесли огромную тарелку с ароматной пастой, вилку и стакан воды.
Я неторопливо взял вилку и накрутил немного на неё. Они все выпали, потому я решил помочь себе ложкой, что лежала на выглаженной скатерти.
— Giovanotto, stai mangiando la pasta sbagliata.
«Молодой человек, так пасту не едят.»
Я поднял голову к обращающемуся ко мне человеку. Это был седой мужчина в клетчатой кепке и вельветовом пиджаке. Он по-доброму улыбался и смотрел прямо мне в глаза. Он сидел за другим столиком в метре от меня. Я разглядел его длинные ресницы. Я объяснил ему, что не говорю по-итальянски. Он в свою очередь взял свою тарелку с макаронами и сел ко мне.
— Менья зовут Федерик. Я ужинать здесь кажды дьень. Паста едят так...
Мужчина взял свои приборы. Ложку он демонстративно отложил и очень ловко навертел себе большой виток спагетти. Я улыбнулся и поблагодарил его. Федерик пожал плечами.
— А вы откуд-а?
— Шотландия, сэр.
— Ваш красывый аксент это подтверждат. И почьему вы здьесь?
— Учусь в художественной академии.
— Dove?
Он переспросил, где я учусь. Ему сложно говорить на английском.
Наша беседа растянулась на полтора часа. Было интересно подбирать правильные слова, чтобы понимать друг друга.
А тем временем я учился. Уже прошло недели две. Я не вылезал из работы, но у меня появились новые знакомства. Интересно, что всех людей, которых я встретил в первые дни пребывания в Италии, я практически не видел. Это меня немного расстраивало, потому что они показались мне интересными. Я бы хотел дружить с ними.
Я стал общаться с той светловолосой девушкой, которая стояла рядом с той самой. Черноволосой. Кстати, её зовут Матильда. Она сестра Франческо. А светленькую зовут Амилия. Она из Голландии, из семьи Хиппи. У неё не видит левый глаз, она прекрасный скульптор. Обожает комиксы и одевается в винтажных сэкондах. Она же познакомила меня с Джованни и Кроссетой. Эта пара очень интересная: Джованни очень много работает над витражами. И получается у него искусно. Несколько его работ будут украшать небольшой собор, который построится через три месяца. Джованни можно назвать классическим итальянцем. Как и его девушку. Забавно, что она не совсем верит в бога, хотя её имя означает «крест, распятая». Оба они одеваются в простую одежду, курят толстые сигареты, сдавливая их в зубах до искривлённого вида, пьют красное вино каждый вечер. Кроссета учится на художника. Мечтает заняться писанием копий известных картин. Она любит говорить: «Прости, Тэм-хас, но только итльянцы станьёвятся вельйикими художнками». Она очень мила, но не дай бог разозлить её. Тогда можно наблюдать классическую картину разъярённой итальянской женщины. С этой интересной парой нас практически ничего не связывало, общались мы немного, и рассказать мне про них больше нечего.
Наш квартет был уникален. Потому что каждый из нас дополнял друг друга. Я, возможно, убеждён в его уникальности, потому что никогда особо не водил дружбы с кем-нибудь. А тут ещё и коллеги.
Одним тихим вечером мне позвонила Амилия.
— Алло?
— Тэмхас, привет. Я тут с Матильдой на демонстрации. Я бы очень хотела, чтобы ты пришёл. Прошу тебя.
Я не был в настроении куда-то идти. Но отказать было бы некрасиво.
— Хорошо. Где ты?
— Около Апельсинового сада. Скорей!
Она повесила трубку, и шум от чьих-то голосов утих.
Я «бросил всё» и направился к Апельсиновому саду. Не такой большой митинг, как в тот самый день, но тоже людно. Было большой проблемой найти девушек в этой толпе.
— Incredibile, sei venuto. Che gioia! — воскликнула Матильда при нашей встрече.
«Невероятно, ты пришёл. Какая радость!»
Я глупо улыбнулся ей. Я понял только, что она удивлена моему появлению. Я напомнил ей, что плохо говорю на итальянском.
— Я понимать. Это нье просто.
Я согласно кивнул. У Матильды горели глаза. Она терла руки и переговаривалась с какими-то люди. Какие у неё прелестные волосы. Она пыталась сделать так, чтобы я заинтересовался в процессе. Но мне и так было интересно. Я смотрел, как держатся за руки парни, как трепетно они смотрят друг на друга. Тяжело, когда тебя не хотят принимать. Через некоторое время появился Франческо. Они с сестрой очень яро кричали. Им это всё небезразлично.
Но в один момент полиция утратила своё терпение. Нас разогнали. Более того нам пришлось убегать от одной машины. Это было невероятно. Весело, страшно, безумно. Я бежал рядом с моими друзьями. От множества эмоций хотелось просто прыгать. Знаете, это такое чувство, когда вы долго наблюдали за героями какого-то сериала, а в одном эпизоде они целуются. Вы пребываете в непонятной радости. Такой, что не можете просто усидеть. Вот у меня так же сейчас.
Нам удалось скрыться, забежав в очень узкий переулок. Мы смеялись и смеялись. Было поздно, но мы ещё очень долго гуляли. Франческо пел песни на итальянском, притворяясь романтиком. Матильда фальшиво ему аплодировала.
Столовая при академии. Яблочный сок и сухой сэндвич. Рядом со мной сидели мои новые знакомые и объясняли мне темы своей беседы, так как в основном говорили на итальянском.
Я наблюдал за контингентом. Вот с виду вроде разные все, а по сути и нет. Но...
Я поднял глаза. В дверь вошла группа людей. Очень строгих, серьёзных, даже злобных. Я смотрел на них сбоку, с ракурса профиль. Они будто плыли. Среди них был тот самый молодой человек. Матильда сразу озлобилась и закатила глаза при его виде.
— Кстати, почему у тебя с ним вражда? — задал я ей вопрос, над которым сам думал периодически, и показал рукой в сторону группы.
— Ох! Это Кадиш. Ужасный гомофоб. А вапше это архитьекторы. Ты в жьйизни нье найдьёшь кого-то больее высокомьерного, чьем они...
Матильда достала сигареты, предложила их нам. Джованни и она взяли себе по одной и закурили. Так небрежно и красиво у них двигаются пальцы.
— А почему? — спросил я с глупой улыбкой, не отрывая глаз от этих «архитьекторов».
Матильда махнула рукой, поправила лямку майки и устало вздохнула. Джованни немного приблизился ко мне.
— Да потомю что оньи чьертьят! Думать, что раз мы ничьего не понмаем, то мы ньедостойные.
Джованни покрошил пепел прямо на стол.
— Подожди, — сказал я и наконец повернулся к своим собеседникам, — так они же не рисуют. Они не разбираются в этом, так почему же они не недостойные?
— Ааа, ньет, дружьище. Правильно будьет сказйать, что они нье умьеют рисовать. Они рисуут, но позорно, disgustoso!
Он добавил «отвратительно» на итальянском. Я усмехнулся.
— И, что, Кадиш учится на архитектора?
— Si, — кратко ответила Матильда.
— Ньенавижу этых архитьекторов! — сказала Кроссета и всплеснула своими красивыми ручками.
— А Кадиш нье только архитьектор, но есшо и гомофоб! Поз'ор! Смотри.
Матильда достала сложенный лист. Это та бумага, которую она показывала Кадишу. Я взял лист у Матильды из влажных рук и прочитал первую строчку.
«Мы переоцениваем равенство в 21 веке».
Я слегка нахмурился. Интересная мысль, но странная. Записи от руки. Какой неразборчивый почерк, да ещё и куча всего перечеркнуто.
— Это его стат-я. Точнее... как это на вашьем сказат...
— Черновик?
— Si! Амилья работать в рьедакции. Мы всье, борцы за свободу, были против его статьи, вот только ньельзя нье публиковать статьи студьентов. Устав.
Я кивнул. Пытаться что-то прочесть у меня не получится. Тут всё на итальянском.
— Я думать, что он не любит гьеев из-за свое рьелигии. Он еврьей. Или просто друга причьина. Вродье он из город Хайфа, но нье жил там.
— И так хорошо владеет итальянским?
— Si.
— Хотья дьевушки намного противней! Эти архитьекторши омьерзитьельны! Парни есшо скромны на фонье этых мра...
— Zitto, Crosset, non farlo, — встрял Джованни, пытаясь успокоить свою девушку.
— Dio, zitto!
Кроссета сказала: «Боже, замолчи!». Её лицо приобрело возмущённое и злое выражение лица. Джованни развёл руками, давая понять, что больше и слова не скажет. Мы с Матильдой улыбнулись. Она завязала волосы и закатала рукава своей огромной голубой рубашки. Видимо, взяла у брата.
Вообще после этого разговора я стал обращать внимание на архитекторов. У них у всех сутулая спина, они постоянно оттягивают шею, разминают плечи, корчатся от боли. У них всегда недовольные лица, мешки под глазами и бледная кожа.
Как-то я шёл с урока. Мимо кабинетов. Было дождливо. Я боялся, что у меня бумага промокнет, а там анатомия по да Винчи, над которой я коптел около недели. Я поднял голову и увидел небольшое столпотворение. Я остановился. Так как я наблюдал некоторое время за архитекторами, то сразу узнал их среди людей. Они очень злобно и эмоционально восклицали на моих одногруппников. Я с ними хожу на рисунок и композицию.
Художники тоже отстаивали какую-то свою позицию. Один из архитекторов с горбатым носом и чернявыми кудрями, на котором были джинсы и кроссовки, начал громко кричать:
— Che diavolo hai toccato i nostri disegni? Chi ti ha dato il permesso? Idioti! E li hanno presi nelle loro mani sporche! Cani!
«Какого черта вы трогали наши чертежи? Кто вам разрешил? Идиоты! И ведь брали их в свои грязные руки! Псы!»
Он не отрывал взгляд от своих противников.
— Abbiamo delle mani sporche? E non ti lasci coccolare nella tua carcassa? Dipendenti stessi, bizzarri! Ovunque già i tuoi disegni! — кричали художники.
«Это у нас руки грязные? А вы в своей туши не пачкаетесь? Сами виноваты, уроды! Везде уже ваши чертежи!»
Нельзя же просто стоять в стороне. Я откинул папку назад и подошёл к самому пеклу.
— Ребят, успокойтесь!
Хоть я и не понимал, о чем они говорят, но это надо было заканчивать.
— Zitto, topo! Cerca di fare almeno una goccia di quello che facciamo e poi apri la bocca! — не унимался тот громкий юноша.
«Заткнись, крыса! Попробуй сделать хоть каплю того, что делаем мы, а потом открывай свой рот!»
После этих криков уже пришлось сдерживать народ от возможной драки. Шутить со злыми итальянцами - плохая идея.
— Hey! Smettila! — закричал учитель и подбежал к почти дерущимся ученикам.
Я сделал несколько шагов назад. Архитекторы поедали нас глазами. Их ужасно злило наше присутствие. Один наш вид уже вызывал у них искреннее отвращение. Учитель смотрел в нашу сторону и очень лояльно пытался что-то объяснить. Я его не понимал.
За его спиной прошёл Кадиш. На его лице не было ни капли возмущения или злости. Он шёл мимо своих одногруппников и закручивал циркуль потуже.
— Sono andato a lavorare, — сказал он, что означает «пошли работать» или что-то в этом роде.
Вот как так? С таким спокойствием и безразличием. А ведь и его чертёж тоже могли унести. Я не знаю, сколько они времени тратят на каждый, но раз остальные так яро реагируют, то много.
Сам Кадиш оттянул горло своей водолазки и бросил какой-то скользкий взгляд на нас.
И знаете? Меня это взбесило. Я, конечно, ничего не показал, но теперь все мои сомнения по поводу высокомерия архитекторов в один миг рассеялись. Одного надменного взгляда этого еврея хватило, чтобы изменить мои взгляды.
Я невольно нахмурился и ушёл.