1.
Моё имя Тэмхас Александр Морисон. Я родился и вырос в прекрасном городе Форт-Уильям. Шотландия. Великая страна.
Меня воспитывали два самых строгих человека в мире. Моего отца зовут Александр Алан Морисон. Для меня этот человек является воплощением истинного джентельмена. Я всегда восхищался его умением сдерживаться при виде неприятных ему людей. Особенно было интересно наблюдать за тем, как он поддерживает неприятные ему беседы. В эти моменты его худое вытянутое лицо приобретало ещё более длинную форму, тощие пальцы перебирали перламутровые запонки, одна жидкая прядь падала на лоб, хоть и была прилизана дорогим гелем с утра. Отец работает на заводе по ловле рыбы. Он занимает должность директора предприятия. Это дело его жизни. Я не понимаю, причём до сих пор, почему он никогда не искал себя в чём-то другом? Он просто железно определился. Это удивительно.
Моя мать, кажется, ещё более строгий человек. Камила Робертсон Морисон-Кэмильтон. Она отдала свою жизнь Богу. Никогда не видел на ней брюки или кроссовки. Она любит копаться в огороде и бранить моих братьев и сестёр. Как известно, старшим детям достаётся больше. Поэтому я «пострадал» больше всех.
Моя мама очень красивая. От неё мне достались пухлые губы и русый цвет волос.
Всего нас семь человек. Мы жили в небольшом доме. Мне становилось тесно с каждый годом. Двадцатилетним людям становится нужен «кислород». А я всегда с симпатией смотрел на итальянцев. Если и уезжать из дома, то в Италию.
Новость о моем отъезде не обрадовала родителей. Но они не стали мне перечить. Даже дали денег на первое время. Я дал себе слово, что попытаюсь поступить в художественную академию. Я бы уже учился, но не здесь. Не в Бергене. Зато у меня было время начитаться книг. Разных. От Шекспира до Достоевского, от Ирвина Стоуна до Гилберта Адэра. И романы, и детективы, и историю, и искусство, и политику. Много чего.
Поэтому чемодан мой был наполнен простой одеждой и книгами. Сам я одеваюсь старомодно.
В день отъезда я надел белую рубашку, каштановые брюки, лакированные ботинки. На плече болтался пиджак. Я много раз проверил наличие билетов и паспорта. Я хотел удостовериться, что точно уеду.
Никаких напутствий я не получил. Кроме удачи. Знаете, я так счастлив, что на меня не возложены какие-то серьёзные надежды. Ведь это даёт определённую свободу. Ты живешь. Просто живешь, никому ничего не доказывая. Эта легкость и независимость греет душу.
Не жалко уезжать. Я же всегда могу вернуться. Приятно сидеть в поезде и смотреть на дивный пейзаж Форт-Уильяма. Я отправляюсь в Рим.
Отличительной чертой итальянцев является эмоциональность. Прибыв в Рим, я сразу заметил, как здесь шумно. Такой контраст по сравнению с Форт-Уильямом.
Я так боялся, что приду к неправильному отелю, что даже не смотрел по сторонам. Прохожие ударялись о мои плечи и нервно бормотали себе под нос что-то своё. Было невыносимо жарко, душно. Я задыхался, и мой собственный запах стал мне невыносим. Хотелось заткнуть уши пальцами и задержать дыхание. Я расстегнул верхнюю пуговицу.
Чем дальше я шёл, тем громче становились возгласы людей. Я заметил в руках у прохожих плакаты. Некоторые держали флаги. Радужные флаги. Я огляделся. Они повсюду. Моя губа невольно дернулась. Я на демонстрации. Я не заметил, как оказался на митинге. Ну что со мной сегодня..?
Мне надо уйти. Нет, я совсем не презираю нетрадиционную ориентацию. Я их даже поддерживаю, потому что люди, которые борются за свои права, не боясь возможных плачевных последствий, заслуживают уважения. Мне просто хочется поскорее заселиться в отель и принять освежающий душ.
Я стремительно шёл вперёд. Значительно быстрее остальных.
— И вдруг из всех голосов стал слышен лишь один. Такой хриплый и проникновенный.
— Non ci arrenderemo!
«Мы не сдадимся!»
Я услышал что-то такое, но не понимал значения. Я не очень хорошо понимаю на итальянском.
Я повернулся к источнику звука, которым оказалась красивая девушка с чёрными длинными локонами. Лицо немного приплюснуто, но красиво. Она держалась рукой за выступающее на стене место, предназначенное для флагов, и рукав её растянутого коричневого свитера сползал до худого локтя. На вид невысокая, стройная.
Её крик поспособствовал ещё более бурному стремлению людей «отстаивать свои права». Параллельно всему происходящему были слышны сирены полицейских машин и неразборчивые фразы из мегафона. Девушка так и держалась. Она с какой-то жадностью смотрела на демонстрацию. Будто так и мечтала о подобном хаусе.
Но какое же милое у неё лицо. Будто её ничего на свете не испортит.
Всё это осталось позади. Как только я зашёл в переулок, всё утихло. Для меня. Мне так показалось.
Моя комната была неплохой. Один деревянный комод, низкая кровать с мягким хлопковым бельём и шерстяным покрывалом. У изголовья на стене висело две батареи, которые слегка закрывали плотные коричневые шторы. Вся комната была выкрашена в какой-то горчичный цвет. Я положил чемодан на пол и принялся распаковывать свои вещи.
Вечером я сходил в академию художеств. У меня уже была договоренность о поступлении, так что я просто пришёл из-за документов, расписания и пропуска. По дороге в отель я прошёл мимо фонтана де Треви. Невероятно красиво.
Весь следующий день ушёл на покупку нужных инструментов, бумаги, мольберта, всевозможных папок. Даже пришлось покупать темперу в порошке. Академия учит смешивать пигмент с яйцом. Удивительная техника из прошлого.
Ещё день перед началом занятий. Его я потратил на изучение некоторых фраз на итальянском. Это полезно, кажется.
Утро понедельника. Я так не выспался, что моё предвкушение о грядущем обучении сошло на «нет». Я просто хотел остаться в кровати. Но нет. Я приехал сюда не ради этого.
Я надел слегка мятую рубашку белого цвета и брюки, в которых приехал. Надо будет купить утюг. Я протер свои туфли и причесал волосы. Пришлось взять здоровую папку, чтобы уместить весь нужный инвентарь. Сердце колотилось, концы пальцев приобрели синий оттенок.
Так мило, когда идёшь по улице по многовековой дороге, а с балкона какого-то дома раздаётся мелодичная песня по радио.
Дорога заняла около пятнадцати минут.
Около здания было очень много людей. Они разговаривали, курили, показывали друг другу свои работы. Их итальянский говор перекликался, и разобрать что-то было невозможно.
Невероятно красивый фасад здания. Классицизм и готика, только белые и серые цвета. Различные небольшие скульптуры, утончённые кронштейны и едва видные пилястры с коринфским ордером. Три этажа.
Я просочился сквозь толпу и зашёл внутрь. Пройдя сквозной коридор, я попал в некий квадрат (двор), внутри которого находятся невысокие деревья и много табуреток разной формы, цвета, размера. На некоторых уже сидели. Это место находилось под открытым небом.
Я нашёл свою аудиторию. Там уже были люди. Комната была такой небольшой, но в ней помещалось около двадцати мольбертов, бюст Сократа, голова Давида, меловая доска, учительский стол и прочее. Стены выкрашены в какой-то цыплячий цвет, из-за времени образовались трещины, которые оголили кирпич.
Я взял мольберт и сел лицом к платформе с небольшой скульптурой, стоящей в центре. Меня немного одолевало волнение. Я трясущимися руками достал пенал и выбрал себе три карандаша разной твердости.
— Ciao, sono Francesco. Sei appena arrivato? - раздалось сбоку.
«Привет, я Франческо. Ты только приехал?"
Я очень резко развернулся к какому-то худому парню с чернющими волосами. Выглядел он не очень заинтересованным... в чем либо. Я понял, что его зовут Франческо, а остальное не перевёл.
— Прости, я не говорю на Итальянском, - сказал я.
— Ohoho, mio Dio! Che accento ha questo ragazzo! - засмеялся Франческо.
«Охохо, Боже мой! Какой акцент у этого парня!»
Как я понял, его позабавил мой акцент. У него немного знакомое лицо. Хоть я и не видел его раньше.
Я прикрепил лист. Этот Франческо стал разговаривать через меня со своим другом, мне кажется. Им было смешно. Я абсолютно спокойно к этому отношусь. У нас и правда специфичный акцент.
Франческо встал со своего места, облокотился на трухлявый мольберт и поближе посмотрел на скульптуру. На нем была белая футболка и брюки. Туфли даже.
Вошёл учитель. Такой скромный человек преклонного возраста. Рубашка в тонкую клетку, брюки и пальто цвета хаки. Сандали и седые усы.
— Signor Romano, abbiamo un nuovo studente che non parla italiano, - сказал Франческо.
Он сказал, что я не говорю по-итальянски.
«Мистер Романо, у нас новый студент, который не говорит по-итальянски»
Парень сел на своё место и посмотрел на меня.
— Нье бойся. Я говорю на английском.
Я приятно удивлён, хотя был немного смущён.
— Спасибо.
Мы поздоровались с преподавателем, и урок начался. Я посматривал на технику остальных. Она такая качественная и изящная. Казалось бы...
После двухчасового урока нужно было идти на лекцию к некой Мисс Пафф. Она преподаёт историю искусств для иностранных студентов на английском. Это радует.
Я зашёл в огромную аудиторию. Парты уходили вверх, к прикрытому окну. Я поднялся почти к концу и сел на жесткую скамью. До урока оставалось минут десять. Я достал тетрадь и ручку.
В аудиторию медленно заходили люди. Я слышал французскую речь, азиатскую (китайскую или японскую, я так и не понял), даже итальянскую. Видимо, этот преподаватель хорошо ведёт, раз даже носители языка у него занимаются.
В класс входили люди. Много людей. Но почему-то среди всех я обратил внимание на одного молодого человека в водолазке графитового цвета. У него были убранные чёрные волосы. Чёрные, как у Франческо. Он сутулился и шёл быстрыми, не очень широкими шагами. Четыре четверти. Тоже в брюках. С портфелем. Черты лица были похожи на совиные. Он тяжело дышал. Это видно по тому, как увеличивалась и уменьшалась его грудная клетка. Он был будто напуган и расстроен. Он прошёл на самый верх и сел с краю.
Я понял, что слишком долго за ним наблюдал, поэтому уткнулся в свою тетрадь в ожидании начала урока.
Мисс Пафф рассказывала просто потрясающе. Я не заметил, как прошли полтора часа. Она уникальная женщина. Чудаковатая немного, но ей идёт. Я даже задержался.
После лекции я вышел к месту с деревьями. Знакомый голос. Я неторопливо подался чуть вперёд. Это та девушка с митинга. Вот это совпадение... Она была рассержена. Очень. За её спиной стояло ещё несколько людей. Одна девушка с белокурыми волосами сжимала свой радужный шарф. Её тоненькая губа тряслась от злости. Такой красивой девушке не идёт такое выражение лица.
— A nessuno piacciono gli omofobi, Kadish! Non rispetti quelli che...
«Никто не любит гомофобов, Кадиш! Вы не уважаете тех, кто...»
Я прошёл ещё дальше чтобы взглянуть на собеседника. Это, кстати, оказался тот молодой человек, на которого я обратил внимание. Он смотрел на неё вниз из-за своего высокого роста. Его лицо было спокойным и невозмутимым. Скорее уставшим.
— Non sono omofobo. Non condivido il tuo intrattenimento. Mi dispiace, ma ho cose importanti da fare...
«Я не гомофоб. Я не разделяю твоих развлечений. Извините, но у меня есть важные дела...»