Скрижали

Не менее пяти минут я таращился на бордовый переплёт, в душе не зная, как к нему подступиться. Я, конечно, спокойно понимал эту речь, словно она и не чужда. Но каким образом должен освоить этот загадочный язык — сензар, —  вариантов не было.

Открыв книгу на титульной странице, всё всматривался в восьмиконечную звезду, заточённую в круг. Символ шибко походил на типичную магическую дребедень. Коснулся страницы, аккуратно обводя пальцем рунические знаки, сопутствующие пентаграмме; символы, шероховатые на ощупь, словно и в самом деле были выжжены на поверхности. Внезапно руны стали окрашиваться в синий, одна за другой... Не ожидав такого перформанса, отдёрнул руку. Застыл растерянным взглядом на странице, что принялась краситься в чёрный, будто истлевая и покрываясь слоем копоти с нижнего уголка.

Восьмигранный пентакль в окружности засиял синим, озаряя вечерний мрак комнаты, и руны заиграли, словно в музыкальной комбинации, а затем замерли. Только слабое сапфировое свечение на угольном фоне двигалось ритмичными волнами, и тени кружили медленный мистический танец синего огня на тёмных стенах. Сердцевина звезды начала тонуть в странице, будто проваливаясь и оборачиваясь объёмным рельефом. От пристального взгляда на эту диковинную иллюзию закружилась голова. Со всей осторожностью перелистнул чёрную страницу, подозрительно изучая её оборот, но обнаружил только желтоватый старинный пергамент; из такой же немного лоснящейся бумаги был завёрстан весь фолиант. По сути ничего особенного, просто древняя книга, и если бы не содержание на сензаре, она спокойно могла бы затеряться среди старых манускриптов. Ну, и если бы не магический титульный лист, источающий синее зарево, точно голограммная проекция.

На ощупь придвинул стул и уселся за стол, не отнимая зачарованного взгляда от древнего переплёта. Мимолётно скользнула мысль, что надо бы поаккуратнее с этой вещицей, а то слабо себе представляю, что будет, если кто из домочадцев это увидит. Я и сам ещё не мог относиться ко всей этой «чертовщине» без юродства, хоть она и цепко впилась в мою жизнь, как пиявка. Про родственников и говорить излишне.

Достав из ящика специальные перчатки из тончайшего материала для работы со старыми книгами, включил настольную лампу. Надев перчатки, поддался навязчивому желанию потрогать объёмную пентаграмму в окружении символов. Но стоило кончикам пальцев соприкоснуться с чёрной страницей, как сапфировый перелив угас, и лист начал светлеть, совлекая непроницаемую черноту. Дошло сразу — дело в перчатках. Видимо, тактильно реагировали эти «чары» именно на живую плоть. Избавившись от ткани на руках, стал листать страницы, усыпанные письменами, отмечая, что пергамент вовсе не сыпался и, вообще, был довольно упругим и не повреждённым, только лишь пожелтел в силу времени. Можно было бы подумать, что некая мистическая сила оставляет эти хроники в сохранности. Например, демон, являющийся хранителем. Однако довольно скоро пришёл к выводу, что материал лишь похож на пергамент с виду. Структура была слишком пластичной и прочной. Такого, я, клянусь, никогда прежде не встречал. Каждый лист был словно тончайшим экраном из гибкого эластичного материала.

Помимо строчек на сензаре, на страницах не имелось ничего: ни иллюстраций, ни крупных символов.

Осмелев, пролистал книгу с конца, но вскоре бросил это дело, сообразив — хроника исписана, и чистым остался только один единственный заключительный лист.

«И всё?» — подумал я тут же, ведь отчётливо понимал, что этого мало, что места не хватит даже на то, чтобы переписать уже имеющееся в блокноте.

Вернувшись на титульный лист, коснулся тех же символов на пентакле, и страница вновь засияла синим на чёрном фоне. Не зная, как быть, я касался сияющих знаков, отчего свет колебался волнами, но не более. Сердцевина звезды казалась провалом, затянутым плывущими наэлектризованными тучами. Взяв карандаш, попытался ткнуть в эти грозовые облака, но иллюзия оставалась иллюзией, никакой дыры на самом деле и не было, и зачем нужен такой эффект — непонятно. Где-то под руинами, что нарекались когда-то разумом, который я — дурак, считал вполне себе богатым, зародилась странная идея. Подумав пару мгновений, решил, что все средства хороши, и стоит попробовать. Нашёл в ящике резак для бумаги и, проколов остриём палец, коснулся сердца пентакля. Напрасно я это сделал. Синее свечение вмиг полыхнуло красным, палец прошило неестественно сильной болью до самого локтя. Я чуть ли не взвыл, и отнять руку от книги не мог, как не пытался. Рубиновое свечение трепетало в ритме моего ускоренного сердцебиения. Чувство было такое, что чёртов фолиант высасывает из меня кровь. Пока боролся с кровососущей книгой, снёс со стола всё, что только можно, и лишь с кровопотерей литра в два смог отобрать руку из алчной эпистолярной пасти. Однако жертва моя оказалась не напрасной. Перевернув титульную страницу, обнаружил, что книга чиста. Пусто. Но на заметку взял, впредь никогда так не делать и кормить жадный до крови фолиант по капле.

Оставался только один вопрос: как?

Как я должен был писать на неведомом языке? Но если верить Сэле, я должен был знать сензар. Впрочем, учитывая тот факт, что она не соизволила даже предупредить, что у книги комплекс вурдалака, верить этому ангелу было небезопасно.

Открыв блокнот, сосредоточился на имеющихся записях, покачиваясь на задних ножках стула. Взять в толк, как занести всё это в книгу просто не мог. Мимолётом даже подумал, что придётся перерисовывать саранчу, или кто она там есть, отчего вымученно вздохнул. Рисовать я не любил, да и не умел.

По коже вновь проносились пророчества, названные ангелами — сигилами. Любопытным было то, что они совсем и не являлись такими же начертаниями, как у небожителей. Если судить по тому ангелу в рунах, (я даже рискну предположить, что это и был тот самый Михаил), у них начертания явно не блуждающие, они просто есть. А отталкиваясь от демонологии, сигилы — это особые знаки, присущие конкретному демону. Так и не понял, правда, чем отличаются ангелы от демонов, но эти символы, возможно, сугубо индивидуальные, в отличие от тех, что проявлялись на моём теле.

Покалывание рук стало уже привычным ощущением, но я мог лишь рассматривать угольный шрифт, совершенно не ведая значения, ведь в голове стояла мертвенная тишина. Оказалось, это куда более неприятно, чем одолевающий односторонний диалог в уме. А подозревая, что эти слова имеют вес, их отсутствие сильно тревожило.

Но, как только различил шум в голове, мне тут же следовало готовиться ко всему за долю секунды.

Стало темно перед взором, я лишился дыхания, утратил телесные формы, ощущая лишь невесомость. Прежде чем мрак прояснился, до боли знакомый голос доносящийся издали, на волнах эхо, зародил настороженность. Дикое желание отыскать его источник толкнуло внимательнее всмотреться во тьму кругом. Вдалеке мелькали огоньки, походя на светлячков в ночи, но то были ангельские сферы — это ультрамариновое свечение я распознавал уже интуитивно. Частицы света, блёкло падая на стены, обличали каменную кладку. Тёмный узкий тоннель не имел потолка, по крайней мере, чернь, клубящаяся по верху летучим паром, не имела плотности уж точно. Стало жутко, ведь всё это можно было сравнить со светом в том самом конце тоннеля — в том, что ведёт души в мир иной.

Каменные стены, еле-еле освещённые далёкими огнями, обладали начертаниями: глубокие борозды, рисовали, как минимум, полутораметровый в диаметре круг с символом внутри неясного значения, а вот выцарапанный тонкий шрифт в символе, однозначно, был на сензаре, все же узнавать эти иероглифы я стал вполне сносно.

Сферы становились ярче, приближались спешные, шаркающие шаги, поднимая пыль над полом.

Парень с растрёпанными засаленными светлыми волосами по плечи и арбалетом за спиной что-то говорил русоволосому ангелу в тёмной форме, который, скорее всего, архангел и носит имя Михаил. Вот только эхо искажало слова, а блики от сфер заслоняли их лица. Ничего толком не мог разобрать, но нутром чувствовал, что голос парня мне знаком. Он перекрестил руки вытянутые перед собой, словно подкрепляя сказанное наглядно, и к ним, из тёмного ответвления коридора, будто прямо из стены, вышел ещё один ангел — его я помнил, он был одним из глав, архангел с золотыми крыльями. Отчего-то зародилась мысль о том, что мужчина человеком не был, хоть и был одет вполне по-земному. Просто этот арбалет меня смущал, оружие имело чистый платиновый блеск, такой же, как у ангельских «мечей-оборотней».

Почти различил человека в зареве от сфер, но он развернулся в пол-оборота ко мне, скрывая тем самым своё лицо, зато я мог рассмотреть книжку в его руках. И не только. Мужчина касался страницы, а за его пальцем шлейфом тянулись чёрные строки с эффектом тлеющего угля, в точности повторяя начертания со стены и символ. Затем он достал из кармана замаранной серой куртки блокнот в тёмной обложке и карандаш. Он наскоро начеркал цифры, а когда обернулся, поправляя очки, у меня в глазах потемнело.

Это был я.

Сознание затуманилось, на голову навалилась тьма и разорвалась ярким ослепительным светом.

Не удержав равновесия, я грохнулся со стула, на котором раскачивался за мгновение до того, как провалиться чёрт знает куда, и сильно приложился затылком об пол. Сняв свои окуляры, потёр переносицу. Лёжа на полу, с яростно колотящимся сердцем в груди, пусто уставился в потолок, задаваясь одним и тем же вопросом, что возникал каждый раз, когда впадал в эти состояния: почему я?

Ну, ещё, как контролировать этот процесс? И если я не был властен над этой способностью, то кто же был? Ведь нельзя сказать, что все видения и слова не имели смысла, они были вполне осознанными и порой ощутимо помогали. К примеру, ни в жизнь бы не смог дотумкать, как перенести текст в книгу и как, вообще, с ней работать, если б не это видение.

Переведя дыхание, поднялся с пола, игнорируя пульсирующую боль, проснувшуюся в голове от удара, и погрузился в исследование.

Оживляя в памяти увиденное, записывал всё в свой блокнот и даже пытался перенести символ с каменной стены. Что-то этот символ  напоминал, но что именно, никак не мог сообразить. Крутил его и так и эдак, но ничего особого на ум не приходило. Зато цифра, записанная в блокноте «45034», запомнилась куда хуже, я просто не мог вспомнить точное количество нулей, следующее за числом, как хвост кометы: то ли шесть, то ли семь, — точно вспомнить так и не сумел.

Немало, конечно, интересовал вопрос, какого рожна меня связывает с ангелами, и что это за тоннели такие, но я наконец-то понял, как разобрался с книгой-кровопийцей и решил, что это было куда важнее.

Пробуя раз за разом, натуральным методом проб и ошибок, лишь спустя сутки практически беспрерывного эксперимента осознал, что просто неправильно прикасался. Эти письмена читались зигзагом справа налево. Более того, оживали образами в голове от соприкосновения с текстом. Сначала лишь туманные очертания и бормотание, которые невозможно было разобрать. Затем образы и звуки стали яснее, я словно внимал рассказчику и видел сопутствующие картины прямо в голове, будто фантазия не на шутку разыгралась и принялась рисовать картины внутреннему взору. И к несчастью то, что хранили в себе доступные мне страницы, были только краткими описаниями, своего рода главами этой книги, что раскрывались целиком только обладателю биоматериала, которым он окроплял фолиант. Что за система такая безошибочно распознавала авторов, слабо представлял, однако в чертовщину не верил уж точно. Проекции, сенсорное управление, детальное сканирование информации и её отображение на каких-то совершенно иных уровнях восприятия — вот с чем это было схоже. В это я мог поверить, ведь у нас на глазах была повязана трёхмерная лента, мы просто не воспринимали больше трёх доступных нам измерений, а ведь их могло быть гораздо больше: одиннадцать, двенадцать, тринадцать — сколь угодно много. Мозг вполне мог быть неприспособлен для чего-то большего. Но человеческий почему не был. А мой словно был какого-то черта, — вопрос, конечно, тот ещё.

Первая глава показывала существ, причем упорно похожих на обычного человека. Но заприметив одну нестыковку, даже ужаснулся: кисти рук отличались тем, что имели четыре пальца вместо привычных пяти, а большой палец и вовсе был расположен значительно выше, да и сама ладонь была длиннее, нежели у человека. Кожа была с явным красноватым оттенком. Лицо при рассмотрении тоже казалось странным: очень скошенные к переносице бровные дуги, под сильным углом уходили к вискам, острыми стрелами; раскосые миндалевидные глаза; волосы забраны в канатную косу на самой макушке, а линия роста волос располагалась дальше, отчего лоб казался сильно выпуклым; затылок и подбородок были заострены, потому само строение головы напоминало ромб. В остальном тело, облаченное в платье под тип тоги в пол, мало чем отличалось от человеческого. Впрочем, неизвестно, что могло крыться под этой тогой, особенно с учётом того, что я так и не сумел понять какого пола это существо. И если бы не одна зацепка, никогда бы и помыслить не смел.

Наверное, нейроны мозга синхронно икнули, когда среди бормотания неизвестного рассказчика, промелькнуло шибко знакомое именование. Посейдонис.

По Платоновскому мифу, именно этот остров являлся легендарной Атлантидой, что якобы пошла на дно. Вот только я читал не Платоновский миф, а описание атлантов, и Пасейдонис — это место их обитания, только это никакой ни остров, а планета. Выходит, они не были мифом? Атланты существовали. Просто не у нас. Я даже не хотел думать о том, откуда мы об этом узнали, создавая сотни легенд и мифов из сведений об иных мирах, меня больше пугала смутная идея. Страница-то в книге осталась всего одна.

Уже следующая глава рисовала иных существ, и первым, что буквально ударило по глазам, были уши — заострённые уши, как у скандинавских фей или эльфов. Раса звалась альвами, и имела три под-расы. И все они мало отличались от нас. Такой индивид с лёгкостью мог бы затеряться в толпе людей.

Следом я наткнулся и на тех самых драконов. Гарги. Их строение несколько удивляло: симбиоз рептилии и человека. Они вовсе не были уродливы, но были диковинными. Перепончатыми были не только крылья, но и ступни и кисти рук. У них так же имелись жабры, они не только могли обитать под водой, но и управлять ею. То были существа, способные обуздать стихию. Мне вспоминалось извержение воды словно бы из чрева одного из них. Гарги вовсе не казались опасными. Впрочем, и ангелы оказались существами крайне противоречивыми.

И так страница за страницей. И вновь лишь малые различия с человеком, обличало в них иных. Особенно мне понравился шестирукий индивид с тремя глазами, но в остальном он всё так же был похож на человека.

Меня отвлёк звонок в дверь, и захлопнув книгу, наскоро сунул её в ящик стола.

Открыв входную дверь, молниеносно получил звуковой удар:

— Чувак, ты обмудок! — завопил Лёлик, вскинув руки в возмущённой манере. — Натуральный, понял! Я, значит, в гипсе дома тух почти месяц, а ты... — друг осёкся, немного кривясь. — Слушай, выглядишь, как дерьмо. И чё у тебя с мобилой?

Потупив взгляд, стараясь удалить из головы нежелательные тёмные мысли, пропустил Лёлика в квартиру.

— И тебе привет.

— Да ладно, забей, — отмахнулся он беззаботно, скидывая ботинки. — Всё зубришь?

— Ну, вроде того, — вздохнул я, уходя в комнату. Было совершенно не по себе, мне хватало людей живущих со мной под одной крышей, чтобы день ото дня терзаться от чувства досрочной потери. А тут ещё и Лёлик, он всё-таки был моим другом с самого детства, и вполне естественно, что его смерть не пройдёт мимо равнодушной тенью. Эта тень будет следовать за мной по пятам, со всеми, кто покинет меня на этом пути, следовать до тех пор, пока мой собственный путь не оборвётся. А потом? Что там, за гранью? Вечный мёртвый сон или иная реальность?

Друг, пройдя за мной в комнату, грузно уселся на стул и затарабанил пальцами по столу. Его взгляд проворно блуждал по книгам на полках, затем зацепился за мой блокнот, раскрытый на странице с одной единственной цифрой, к которой я всё пытался прилепить верное количество нулей.

— А это чего за фигня? — спросил Лёлик с усмешкой, и я закрыл блокнот, прежде чем друг им завладел. — Хм, четыре с половой ляма километров. Прикольно, похоже на расстояние от Нептуна до Солнца.

Отложив блокнот в сторону и облокотившись на стол, поймал его взгляд.

— Как-как? На какое расстояние?

Лёлик долго мне что-то втолковывал, а я не мог очухаться.

Почти четыре с половиной миллиона километров от Солнца до Нептуна.

И когда я начал подозревать, что одни мы во всей своей солнечной системе не оттого, что до черта особенные, а потому что соседи просто вымерли... первичный мир для меня вконец был в пух перемолот. А что если мы — люди, — последние? Не то чтобы я рассчитывал на вечный рай, но мы же все идём на убой.

Мне хотелось знать больше. Хотелось открыть главы полностью, но это не переставлялось возможным, да и навряд ли у меня имелось время на изучение вымерших иномирян. Только поймав, наконец, мысль о том, что это тупик, просто апогей человеческой истории, я потерял смысловую нить. Зачем мне писать эту хронологию конца? Зачем вообще составлена эта картотека, для чего, для кого? Всё! Больше не будет ничего, всё живое умрёт, планета, если не разлетится на куски, то уж всяко навеки повиснет над пропастью мёртвым айсбергом на просторах вселенной.

Я — последний летописец.

И он не знает об этом. Ничего не знает. При том, что его поведение...

Лёлик явно не брился недели две, потому оброс густой русой щетиной, волосы ниже плеч растрёпанны, но его шустрый взгляд ясных серых глаз и немного резкие импульсивные движения говорили о том, что он вовсе не чувствует усталости. Лёлик, в принципе, всегда растрёпанный, и ведёт он себя ровно так же, как и всегда, тогда как все погрязли в унынии, и, кажется, вот-вот обессилят совсем.

Пока друг заливал мне про новую видеоигру, я, прикинув это явление «непрошибаемости» в уме, пришёл к выводу, что не один Лёлик совершенно не чувствует переутомления на фоне раскуроченного циферблата часов.

Ксюха.
Будучи прямо-таки экстремально активной, сеструха моя вовсе не утратила своего холерического характера и носится смерчем, несмотря на спятивший временной континуум. А вот мама — нет. Она сильно уставала, если раньше после работы она могла абсолютно спокойно готовить, или делать что-либо ещё, то в последнее время, она, едва успев порог переступить, падала спать.

Отец. Сложно сказать, чаще всего он и вовсе не приходил домой, или возвращался из части поздней ночью на служебной машине.

Я тоже, в целом, не чувствовал сильного недомогания, разве что головные боли и стресс, но в этом, в связи с моим внезапным призванием, удивительного было мало.

Проводив друга и закрыв за ним дверь, я, точно отключённый от сети робот, просидел за столом перед раскрытой книгой, по меньшей мере, полчаса.

Время, не смотря на всю свою тягучую медлительность, поджимало, наступало на пятки, что-то внутри меня истошно орало, подгоняя к действию, а я, ни жив ни мёртв, уставился в пустоту между строк. И тут меня осенило — в книге не было ангелов.

Спохватившись, брал на штурм главу за главой, а их насчитывалось немало, но наткнувшись, по меньшей мере, на десяток крылатых созданий, так и не обнаружил ни единого ангела. Если то был архив разумных существ, когда-либо населявших вселенную, и наша глава последняя, то выходило, что ангелы не относятся к живой материи вообще. То есть, они и в самом деле могли быть бессмертными, или, по крайней мере, могли существовать в рамках иной реальности. Мне стало казаться, что я что-то упускаю, что-то несомненно очень важное.

Если книга на хранении у демона, и разница с ангелами у них чисто терминологическая, и, насколько можно понимать, территориальная, то за ведением хроники, испокон веков следят ангелы. Зачем? И почему бы им самим этим не заняться, раз это в их интересах? Выходит, не только им это важно, но и всем тем, кто покорно вёл летопись, буквально по пути на эшафот. Им и народам, к которым относились мне подобные. Ради чего, спрашивается? И ведь я видел гаргов, значит, они вовсе не вымерли, значит, где-то обитают, и беда обошла их стороной. Так это конец или нет?

Раздался тихий стук в дверь, решив, что это Лёлик что-то забыл, ибо у родных есть ключи, пошёл открывать дверь. Вот только это вовсе не мой забывчивый друг воротился. На пороге стояла Юля, в её руках подрагивал бумажный конверт для фотографий. Моментально понял, что она проявила плёнку с нашей негаданной прогулки. С Цербером под боком.

Я онемел. Просто голос сковало титановыми прутьями, но и она молчала. Взгляд, потемневших до сургуча, глаз казался чужим. Вид у девушки был очень замученным, отчего картина красной смерти обволакивала память туманными урывками видений.

Совершенно не желал её видеть, по-правде сказать, она травила душу. Нечто подобное испытывал каждый раз, когда смотрел на родных, и Юля была лишней каплей яда, а не мёда, в эту чашу дёгтя. Но просто отступив в сторону, позволил девушке пройти. Секунду она медлила, прежде чем неуверенно переступить порог.

Едва мы успели зайти в комнату, а я намеревался, наконец, открыть рот и сказать хоть что-нибудь, как Юля с хлопком приземлила конверт на стол. Несколько фотографий выскользнули веером, и первое, что бросилось в глаза — начертания, проглядывающие из-за ворота пальто на шее. На коже проявились сигилы и попали в кадр. Но больше всего на этих снимках меня потрясло вовсе не моё обличение по полной программе и даже не Цербер, который проявился сразу на двух фото, а то, что на одном из них — «Валентин». На фоне стройных малахитовых елей стоял чернокрылый Ситри, прям рядом с трёхглавой зверюгой, не уступающей ему ростом в холке. Акурат позади меня, и взгляд синих ледяных глаз просверливал мне затылок. Вмиг вспомнилась реплика Жнеца, когда он пригрозил Сэле на крыше «выйдешь в эфир», и что это может значить, я постепенно стал осознавать.

В древних индийских манускриптах, возрастом пять-шесть тысяч лет, сохранились упоминания о неиссякаемом источнике свободной энергии, вездесущей и всепроникающей первооснове материального мира. И имя этой первоосновы было «Акаша». «Акаша» на санскрите означает «непрекращающееся сияние», «освещённое пространство».

Эфир, по учению древних, способен создавать видимую материю, и он всегда считался носителем Духа. Именно через эфир просачивалась та сила, которая вызывала то, что называется жизнью.

И если предположить, что эфир — это переносчик света, электромагнитных волн, а основное качество эфира — способность создавать видимую материю...

Ангелы словно могли переходить из одного состояния в другое, из телесного в какое-то иное. У меня волосы на затылке зашевелились. Это он — Ситри был в университетской библиотеке в тот вечер. В роковой вечер — вот с чего всё началось, вот откуда там взялась Библия и закладка именно на седьмом стихе Апокалипсиса. Какого чёрта? Он что, следил за мной? Да не один, а с трёхглавой инфернальной зверюгой, как с болонкой на коротком поводке!

Пока я просматривал снимки, просто не представляя, что сказать, Юля избегала взгляда в глаза и была сосредоточена в некой точке на моей груди, но взгляд был тусклым, в очах её словно погасло солнце. Девушка подцепила со стола снимок, на котором запечатлелись сигилы.

— Что это такое? — голос звучал непоколебимо, как никогда, но за решительностью таился страх. Юля была напугана, точно так же сбита с толку, как и я, впервые столкнувшись со всеми этими паранормальными явлениями, начертаниями и ангелами. Но если честно, я был потрясён её смелостью! Она, по сути, не зная целого наваждения мистических страстей, творящихся вокруг, впервые столкнулась с этим в моём лице, и явно не ведая, кто я такой, просто взяла и пришла, чтобы всё выяснить. А если бы я был опасен? Одержим? Или ещё, какая, подобная чепуха? Как она могла так слепо верить мне? Верить, что в безопасности, в то время как это было вовсе не так!

И кажется, мне придётся отвечать.

Вот только, что?

***

Пытаясь представить, создать мысленный образ, что выходило скверно, я касался гладкого пергамента с закрытыми глазами. Ощущал циркуляцию на кончике пальца, словно микроскопическое покалывание под кожей, ведя линию и, когда открыл глаза, обнаружил выжженную строчку. Но считывая, ничего не мог разобрать, только сплошной сумбур.

Вздохнув, откинулся на стуле и взъерошил волосы.

— Не могу.

— Почему?

Взглянув на Юлю, что глаз не могла отвести от угольных начертаний, всё ещё под впечатлением, сам не знал, что ответить.

— Не получается. Слова не переносятся чётко. Должно быть какое-то образное мышление, наверное. А мне с этим явно не повезло.

Девушка смотрела на меня с некоторой осторожностью, я бы даже сказал с подозрением. И у Юли достаточно причин для этого волнения, хоть я и не нашёл ответов лишь на два её вопроса.

«Почему ты?»

Я не знал.

«Зачем?»

Я не знал, что ответить.

Чёрт, конечно же, я не смог объяснить, зачем веду записи. Как я мог признаться, что мир катится ко всем чертям, что близится страшная битва, что скоро мы все умрём. Как?

Некоторых вещей лучше не знать.

Сумел записать лишь пять столбов на сензаре, но строки были тусклыми и в конечном итоге исчезали, словно испарялись на свету, оставляя только налёт пыли, похожей на графитную стружку.

В голове поднялся гомон, еле слышный: то ли похожий на обрывки пульса, то ли на далёкий-далёкий голос. Резко заболела голова, и перед глазами помутилось, казалось, меня повело, а в Юлин тихий возглас вторглись иные, знакомые интонации, говорящие слова, что уже были сказаны.

— А будет ещё страшнее.

Поток раскалённой лавы, текущий по венам заместо крови, плавил тело. Казалось, я кричу, но не ощущал вибрации голоса в горле, только дикий пожар в каждой клеточке. Красный фейерверк во тьме — вот и всё, что я видел. Боль угасла так резко, что, казалось, меня окунули в ледяную прорубь. Тьма постепенно прояснялась. Прерывистое дыхание, вырываясь из лёгких, клубилось паром в свете фонарей.

Я непрочно стоял на ногах, в знакомой обстановке, возле подъезда, испытывая чувство дежавю и лёгкого страха. И вроде всяко должен был трястись от ужаса, но меня пробирала лишь дрожь от февральского холода. Наверное, потому что я узнал и этот день, и хозяина нейтрального голоса.

Ангел в мантии выступил из-за бетонной перегородки, так вальяжно и спокойно, словно он не находится в мире людей и не беспокоился о том, что его увидят. Он приподнял руку, и из-за моей спины прошмыгнула вспышка, притягиваясь к его ладони маленькой сферой.

— Хм, а говорили, вы неуязвимы, — пробормотал Ситри, в задумчивой манере разглядывая светящийся шар, бросающий свет на его лицо.

Взглянув на меня, приросшего к мёрзлому асфальту, ангел проделал ещё один шаг, становясь на расстоянии вытянутой руки передо мной. Пришлось задрать голову, чтобы видеть лицо в тени капюшона.

— Конечно, — хмыкнул он, растекаясь в ухмылке, отчего его холодный взгляд приобрёл лукавый оттенок. — Ты же ещё совсем ничего не знаешь. Хотя, от вас чего угодно можно ожидать, — заметил он, и сфера короткой вспышкой исчезла с его ладони. Стало значительно темнее, словно свет фонарей не мог сравниться с этим светочем. Я осознал ещё одну причину отсутствия особого страха — я из «завтра», значит, он всяко меня не убьёт. Наверное.

— Что тебе нужно?

— Хороший вопрос, — процедил Ситри, склоняя голову и смотря под ноги. Глаза в тени капюшона горели синим, будто две неоновые лампочки. — Говорят, вы скользите сквозь историю, верша хронику, — произнёс он размеренно, — что вам подчиняется время, даже то, что за пределами вашей реальности.

— Кому нам? — спросил я незамедлительно, просто не решался дать себе верное определение, а вот он, точно имел в виду что-то конкретное.

— Вы на пути к меридиану. Хочешь, чтобы мир перешёл перевал?

Его внезапный вопрос поставил меня в тупик. Я не до конца понимал, о чём он говорит, что за «перевал» и «меридиан» имеет в виду.

Моя растерянность ангела явно не обрадовала, черты его лица напряглись, и выражение стало жестоким.

— Отвечай, да или нет.

— Да-допустим, — заикнулся я, ибо едва ли понимал, с чем соглашаться, а от чего отказываться.

Ситри вернулась ухмылка, и он протянул мне грязно-серый лист, сложенный в несколько раз.

— Приведёшь её... Не убьёшь, — уточнил он твердо, отдернув руку с листом, — а приведёшь, и вероятность на выживание вашего вида в разы возрастёт.

— Что? — я, мягко говоря, просто опешил от его просьбы. И не потому даже, что не понял, о ком он толкует, это, как раз, было слишком очевидно. Просто слова Сэлы сиюминутно обрели ясность и чёткий смысл: «тобой воспользуются, а затем убьют».

Пространство затрещало по швам. Всё словно раскалывалось, совсем чуть-чуть, но почти незримые трещины пронизывали воздух. Ситри впихнул мне в руку сложенный лист, и следом вечер, словно затянутая льдом река по весне, раскололся на льдины, спешно тающие в реальности моей комнаты. Будто наложение двух событий.

С ума можно сойти.

Сдаётся мне, именно об этом думала Юля, застыв статуэткой и глядя на меня широко распахнутыми глазами.

Всё постороннее исчезло из комнаты, или я исчез из минувшего времени почти месячной давности. Голова нещадно раскалывалась от всего этого мистического конгломерата. И моё лицо, уверен, было не менее обескураженное, чем у Юли.

— Меня не было, да? — взялся я уточнить, хотя и так понимал, что ответ будет положительным. Девушка лишь заторможено кивнула и, кажется, впервые моргнула.

— И сколько?

— Я не знаю, — пролепетала она, слабо. — Может, пару минут... О, Боже!..

Казалось, она в обморок упадёт, но лишь устало приземлилась на край дивана и спрятала лицо в ладонях.

Разжав кулак, развернул серый лист. Мелкие выцветшие строчки на арамейском не являлись глашатаями великих таинств, но их было достаточно, дабы сложился один из фрагментов пазла. Возраст этого невзрачного клочка бумаги переваливает рубеж до нашей эры. Это лист из Книги Еноха. Он представляет культурную ценность, но это ненадолго. Уже совсем скоро слова утратят смысл, а знания упразднятся.

И как я должен привести эту деву? Чем вообще это поможет? А главное, чем это чревато? Это же грубое вмешательство в хронологический ход, неизвестно, что может случиться, если из прошлого исчезнет один человек. Может, Османская империя поработит-таки весь мир, и какой-нибудь потомок Сулеймана закуёт всё и вся в утопической клетке. Срочным образом нужно было разобраться с этим состоянием. Я не просто видел что-то, я, в самом деле, проваливался во времени, что и впрямь опасно.

Безмолвие девушки казалось не менее подозрительным. Она будто отключилась. Просто пусто смотрела перед собой.

Я заметил еле уловимое движение на столе. Метнув взгляд на раскрытый фолиант, вздрогнул от неожиданности и резко ринулся к столу, чем сильно напугал и без того шокированную девушку.

Они перестраивались.

Три строчки поменялись местами, а одна и вовсе обратилась пылью, вместо угольной вертикальной строки. Сдул прах со страницы, не понимая, почему это произошло. А затем до меня дошло.

Порядок строк менялся. Повествование о «затихшем ветре» сыграло рокировку с «упавшими вестниками».

То были не просто какие-то пророчества. Не просто. Они менялись!

Ничто не предопределено.

Взъерошив волосы, попятился, силясь как-то упорядочить это открытие в голове. Но нейроны танцевали джигу, я просто не мог ясно мыслить.

Обратил внимание на статичную девушку, всё так же абстрагированную от мира. Это уже начало беспокоить.

— Ты как, Юль? В порядке?

Идиотский вопрос. Конечно же, нет! Как, на хрен, можно быть в порядке после такого? Я исчез прямо на её глазах, растворился!

— Юль?

Она поднялась на ноги, прошла к столу. Взяв ручку и выдернув какой-то бесхозный лист из стопки с бумагами, девушка наскоро что-то зачеркала.

— Мне всегда снились странные сны, — призналась Юля, и я подошёл ближе. Встав за её спиной, внимательно всматривался в разрастающийся набросок, как заворожённый. — Необычайной красоты растения, причудливые звери, неведомые, таких ни в жизнь не увидишь нигде больше. А мне снятся, — девушка отложила ручку и развернулась ко мне лицом. — Целые города в скалах, и я парю над ними, высоко-высоко...

Сумбурная композиция на листе, в самом деле, рисовала град, раскинувшийся в скалах, необыкновенные деревья и чудных животных. В леопарде можно было распознать черты орла: крылья, белую голову, львиный хвост с кисточкой и бивни. Это странным образом гармонично сочеталось, но моему взору было, естественно, чуждо, как и нечто походившее на слона, или, быть может, даже на мамонта, но полностью покрытое чёрным, как у ворона, оперением.

— И ты всё это видишь во снах?

Подцепив фото с проявившимся Цербером и, задумчиво рассматривая иномирного зверя, Юля сказала:

— И раз уж существует что-то такое, то есть и нечто противоположное, — заглянув в мои глаза, она неожиданно выдала: — Вас должно быть двое.

— То есть?

— В Апокалипсисе два пророка.

Вот же, чёрт... Она мало того, что всё понимала, так ещё и смотрела на это под иным углом. Мне хотелось развенчать её предположения, но и сам понятия не имел, действительно ли она ошибалась. А вдруг она была права? Я уже ни в чём не был уверен, ведь совсем ничего не знал!

— Это не то, мне кажется ...

— Да какая разница. Так ли оно, или иначе, может, совсем по-другому, — ответила девушка несколько безразлично. — Что ещё мне остаётся, кроме веры? И я не о религии, — подчеркнула она.

Она машинально подцепила подвеску в образе ангела, висящую на шее.

— Мне казалось, ты...

— В духовном больше олицетворения материального, чем кажется, — Юля немного хитро улыбнулась. — Теоретическая физика. Ты знаешь про теорию струн, может, про тороидальную структуру...

— ...вселенной — большой бублик? — удивился я; в самом деле, знал о существовании такой гипотетической модели мироздания, в которой вселенная напоминала обруч, бублик — замкнутая система.

— Или мандаринка, — девушка непринуждённо пожала плечами. — Это очень просто, если поразмыслить. Очистить мандарин, — и можно увидеть, что он имеет достаточно правильную тороидальную форму. Внутри этого мандарина находится канал, ядро и множество косточек, которые напоминают галактики. Я верю, что так же устроена и вселенная. Сквозная ось, и всё вращается вокруг этой оси, даже сама вселенная. Всё совершает круг, попадает во входную воронку чёрной дыры, проходит по каналу к ядру...

— ...распадается на фундаментальные частицы, — подхватил я развитие этой идеи, — меньше фотона — эфир, с такой точки зрения всё состоит из эфира, — формируется вновь, минуя канал, и вырывается с противоположной воронки.

— Совершает оборот и вновь тонет в чёрной дыре. И так по кругу.

— Бесконечность. Но если гугол скоплений галактик движется не хаотично, а вполне организованно в одном направлении, это говорит о...

— ...существовании единого немыслимо сильного разумного центра управления.

— В теории.

— Это условно, конечно, — подытожила девушка, а я не знал, что сказать. Я, в общем-то, был неслабо поражён.

— Ты когда-нибудь перестанешь меня удивлять?

— Надеюсь, что — нет.

— Ты же юрист... — привёл я логичный аргумент. Действительно странно было услышать всё это от неё, подобные интересы совсем с Юлей не стыковались. Её это веселило.

— Ты тоже не космолог.

По крайней мере, она улыбалась, казалось, в текущем фантастическом бардаке, это уже что-то.

— У меня есть Лёлик, — оправдал я свою осведомлённость. От Лёлика и не такого можно было нахвататься, всё, что предполагало наличие цифр – его профиль. Он мог и задачу Пуанкаре решить, если б это не сделали до него.

— А у меня космолог, — парировала Юля.

— Ах, так вот оно что, значит — у тебя пунктик на всяких чудиков? — потешался я, хотя вот, то, что она имела в виду, было абсолютно не смешно. — А я-то думаю...

Загрузился на миг. На самом деле, даже не знал, что между нами, что нас связывало, был ли у неё кто-то ещё. Мы вроде куда-то шагнули, но куда? Да уж, во всех этих делах сердечных я был полнейшим профаном. Где конкретно пролегает эта грань отношений, и кто и когда её проводит — без понятий.

Думаю, она прекрасно это понимала. Потому рассмеялась, прижав ладонь к груди.

— Вот здесь, — сказала Юля, намекая, видимо, на душу. — Здесь этот космолог, — девушка развела руками, видя мою растерянность. — Люблю космос, ничего не могу с собой поделать.

— Неожиданно, — если большего не сказать!.. — Ещё одна страсть?

— Одна из них.

— Фото, космос и чудики — запомнил, — пробормотал я, избегая её взгляда. Девушка осторожно стянула с меня очки, привлекая внимание. — Ну, что ты делаешь, я ж без них, как крот.

Она всматривалась в моё лицо, и ощущая магнетизм взгляда, хоть и плохо видел её, — будто размытый снимок, — пытался перевести мысли. Да только она была куда живее снимка. И гораздо ближе, чем мгновение назад. Что-то изменилось. Очень резко. Было так тихо, что дыхание казалось оглушающим. Привстав на носочки, она прижалась к моим губам. Тёплые руки скользнули по плечам, вверх, стремясь объять. Но поцелуя ей было мало — я чувствовал, а сам не знал, мог ли позволить даже это, полностью ожидая, чем всё это обернётся. Кровавая тень падала на всех, кто был мне дорог.

Я прервал поцелуй, прежде чем меня сумело бы настичь очередное грёбаное видение. Или же прежде, чем всё это могло зайти слишком далеко. Череда рокировок приоритетов напрочь меня запутала.

— А вот это... — дыхание отяжелело, её ладони горели на коже, а в глазах витало озадаченное беспокойство. — Ты понимаешь, что прямо сейчас, это не самая лучшая идея?

Ничего не ответив, Юля плотнее прижалась ко мне, обвивая за шею.

— Ясно. Ты не понимаешь.

— А если завтра мир проглотит чёрная дыра? — сказала она, слабо улыбаясь; ладони скользнули по плечам, на грудь. Я перехватил её руки в запястьях. Сам едва ли понимал, почему. Какой-то рефлекс; что-то в этом было неправильно. И дело далеко не в морали.

— Или не завтра.

— Может, нас уже и не будет.

— Конечно, не будет, — согласился я без попятых, а сам не мог отделаться от странного тревожного чувства. — Рассыплемся в фундаментальную пыль, растворимся в эфире, и разметает нас по всей вселенной.

— Будем звёздами, — потешалась Юля, с подозрением смотря н запястья, скованные моими пальцами.

Плохое предчувствие, — вот что меня мучало. Это и её близость. Я не был камнем, чёрт возьми! Меня дико влекло к ней. Дома никого не было. Я, она, кровать, — о чём ещё я мог думать? Но интуитивное предчувствие чего-то скверного никак не отпускало.

— Из тебя, я думаю, получится неплохое солнце.

— Думаешь?

— Уверен. На девяносто девять и девять десятых.

— Ещё варианты будут?

— Есть вариант, что Луна не всегда была спутником Земли, ты знала?

Отвлекая то ли её, то ли себя всей этой чередой небывалой ахинеи, я определённо лишь оттягивал неминуемое. Я мог удержать её руки, но процесс уже было не остановить, да я и не хотел. Острое чувство опасности пробуждает инстинкты древнее нас. Ею не вожделение двигало, а желание — желание надышаться перед смертью. Чудовищный страх приговорённого, — уйти бесследно. Когда каждое мгновение позиционируется, как шанс, ты осознаёшь, что другого — может и не представится.

— Модель мегаимпакта, — призадумалась Юля, всматриваясь в мои глаза. — Земля вращалась быстрее, но после столкновения с каким-то космическим объектом, благодаря гравитационному взаимодействию двух орбит, вращение стало замедляться. Так бывает, когда велика сила притяжения, — и она явно не о физике сейчас говорила!.. — Примкнула и приближается на четыре сантиметра в год. Очень медленно. Так бывает, когда очень сильно сопротивление.

Человек слаб. Особенно перед искушениями. Я не стал больше артачиться, в конце концов, у меня не было никакого грёбаного желания сдерживать себя. И прекращая противоборство то ли с природой, то ли с кукловодом, что дёргал за эти нити, я объявил карт-бланш. Я просто отпустил её запястья.

— Похоже на то.

Настанет время, и я прокляну себя за эту слабость.

***

Засыпая, я ждал щелчка замочной скважины, ждал, где-то до середины неправильной длительной ночи.

Всё пытался разобраться в своих «межпространственных рейсах». Эти способности в целом представлялись в обличии трёх фаз — это стало совершенно очевидно.

Странствие. Полное погружение — это тотальное перемещение в пространстве и времени, я действительно покидал рамки текущей реальности и оказывался в том или ином временном и территориальном отрезке.

Наблюдение. Позиция наблюдателя была иной, я не исчезал из своего «сейчас», а лишь сознание, словно бы, транслировалось в то или иное событие. При этом я ничего не мог ощущать, и сколько времени я наблюдал, столько же его протекало в моём «сейчас». Срабатывало подобное с Жнецом, когда тот меня схватил за руку. Вероятно я мог проникать в какие-то уголки памяти.

Фаза третья — пророчество. Свидетель, но... чего? Словом, я тоже становился наблюдателем, но будто бы гостем в своём теле, и временные рамки видения никак не были связанны с моим «сейчас». В видении я мог провести хоть четверть часа, но приходил в себя в отрезке погружения в это состояние в точности до наносекунды.

И самая противоречивая фаза — зазеркалье. Когда тебя швыряет чёрте куда, — это ещё терпимо. А когда ты вдруг оказываешься, будто с изнанки, будто в другом измерении, где все явления протекают до ужаса чуждо, и даже ты сам не ощущаешь себя собой — это уже треклятая мистика сотого уровня.

Немного систематизировав это явление, я значительно успокоился.

Но отец так и не пришёл домой.

А поутру, пока мама с Ксюхой ещё мирно спали, я, в тщетной попытке хотя бы выпить чай, столкнулся с проблемой. Щёлкнув электрический чайник раз несколько, ничего от него не добился, а вот атрибут прогресса коротнул меня током. Не сильно, но ощутимо. Инстинктивно выдернул шнур из розетки и заметил секундную рябь электричества, скользнувшего по «вилке».

На улице уже было светло, но за окном явно стояла пасмурная погода. Подошёл ближе и, оглядывая из окна пустынный двор, обратил внимание на дым, стелющийся позёмкой над талым снегом. Всюду. Перевёл взгляд на термометр за окном — плюс двадцать. И это в марте месяце, хотя даже солнца не было видно на затянутом ватными облаками небосводе. Отодвинув швейную машинку и цветок на подоконнике в сторону, открыл окно и высунулся наружу и с первым же глотком воздуха ощутил тяжесть в груди. Температура. Пар. Повышенная облачность.

Испарения.

Далеко не пошёл, залез в интернет с телефона.

Угроза. Опасность. Аномалия.

Куда не ткни, — кругом либо ошибка сайта, либо диктатура конца.

Проснулись, мать вашу.

Проснулись на пороге в небытие и заговорили на все голоса, друг другу стремясь глотки перегрызть каждый за свою псевдотеорию. Скачок температуры — погодное оружие. Таяние ледников, аномальные сходы с гор — озоновый слой разрушается. И хоть бы кто заметил, что время сломано. Никаких адекватных объяснений, ибо всё не так, ведь мы из века в век, не зная огромных сводов законов мироустройства, строили один Вавилон за другим. Сносили одни церкви и строили новые, расщепляя веру в вечную блажь где-то ещё, на сотни истин. Но даже если кто-то взберётся на Эверест и закричит некоему демиургу в небеса о том, что мы в полной жопе! — ничего не изменится. К лучшему.

В одном лишь согласны были беспрекословно горе-конспирологи: «Нас всех затопит, как щенят».

Счёт пошёл на дни, я чувствовал дыхание буцефалов под квартетом всадников и ясно видел их дыхание, клубами пара от испарений обволакивающее обречённый город.

Очередной источник информации выдал ошибку, говоря о том, что серверы накрываются один за другим, и я, смотря в окно, ощутил себя в каком-то лимбе, без выхода: пар, белый как молоко, поднимался всё выше и выше, вплоть до четвёртых этажей. Влажность была такая, что, казалось, можно захлебнуться воздухом. Страшнее только то, что этот ватный занавес искрился, словно бы тучи, готовые разразиться мощным громом. Так не бывает, не может быть, этот ток совершенно другой, иначе мы все бы изжарились ещё во сне.

И тишина.

Было так тихо, что я, было, подумал, что все вымерли одним разом, лишь прислушавшись внимательнее, переживая небывалый мандраж, накрывший меня огромным валом, различил шум вдалеке. И рокот похож был на рёв моторов или протяжный звериный рык. Я, признаться, вообще уже ничего не исключал.

Резкий вой пронзил уши сквозным выстрелом, проносясь эхом громогласной волны, сквозь плотный белый саван.

Было ясно, что это не учебная тревога, что нужно что-то делать! Спасаться, чёрт возьми! Я столько размышлял об этом, продумывал каждый шаг: знал, где лежит отцовская винтовка, отыскал в сети схемы подземных троп в округе, даже придумал, как добраться до продовольственного склада в километре отсюда, под землёй. Военный городок был испещрён взамопроникающими катакомбами и коммуникационными лазами. Но стоял истуканом и не мог шелохнуться, а мысли проносились неразборчивым смерчем в голове.

Шок разжал прочные тиски лишь спустя минуту. Инстинкт самосохранения наконец-то включился и пнул меня к действию: обесточить.

Успел только подумать, добраться до рубильника и выключить питание, как вой сирены оборвался на высокой ноте, и свет отключился. Полностью. И было совершенно непонятно, на ТЭЦ авария, или опять какое-то грёбаное волшебство творится. Впрочем, всё это стало неважно, когда сверху на асфальт, едва тронутый слякотью, обрушилась птица. А следом ещё одна. И ещё.

Вот и упали вестники.

Пернатые просто сыпались с неба, и те, что падали на рыхлый талый снег, поднимали витые струйки пара, как от раскалённых камней. Создавалось впечатление, будто птицы обожжены, словно паря в воздушном пространстве столкнулись с огненной сетью. Версия, связанная с погодным оружием, под таким углом вовсе не казалась конспирологией, ведь оно действует именно в слоях ионосферы, провоцируя пагубные процессы. Так может, не надо далеко ходить в поиске виноватых? Может, очередной секретный военно-научный эксперимент разверз какой-то портал и привлёк сюда ангелов и демонов? Ведь, не все из них, по всей видимости, в курсе нашего существования. Тот же Валах с людьми явно столкнулся впервые, и не исключено, что, считал нас мифом, как мы их персонажами библейских апокрифов.

Быть может, всеми своими преступлениями против естества, мы сами себя и погубим?