Скрижали

Чёрт его знает, как я оказался на холодной бетонной ступеньке с папиросой в руках. Как-то проводил Юлю, как-то зашёл в подъезд, поднялся на пятый этаж, поздоровался с соседом, стрельнул у него сигарету с мыслью, что от рака я всяко не умру, а вот... А вот зачем, я и сам не знал. Вроде как нервы сдавали позиции, и я вдруг с какого-то дуру решил, что это поможет. Я вообще не понимал ничего, даже как реагировать не представлял. Это, наверное, так же, как оглашение смертельного диагноза. Ты знаешь, что умрёшь, не зная при этом, когда точно, но в рамку времени тебя уже поставили, — в моём случае эта рамка весьма аморфна «в скором времени», но навряд ли его у меня чёртова прорва. День, два, неделя — хоть ставки делай.

Жутко разболелась голова, просто тотальная мигрень долбила по вискам. Сморщенный, как грецкий орех, комок извилин уподобился лабиринту Минотавра. И я раз за разом, натыкаясь на тупик, искал выход, но куда бы я ни свернул, лишь всё дальше удалялся от него. Ни намёка на просвет, и назад уже не повернуть. Нагромождение информации буквально давило на мозги, мне срочно требовался серьёзный шмон в голове. Просто привести в порядок мысли — единственное желание, — составить карту извилистых кротовьих нор, расползающихся прямо в моей голове. Пути, уходящие, казалось, прямиком в чёртов ад, ибо экзистенциальная сумятица была просто невыносима. Все эти безответные вопросы уподобились капающему крану на кухне в ночной тишине квартиры. Каждое слово, будто капля, срываясь с крана, ударялась о стальную раковину, и ещё одна, и ещё, сводя с ума мерным темпом.

Но я не сошёл с ума. Ангелы не снисходят с неба. Просто так. «Неужели это конец?» — терзал вопрос. Я никогда прежде не смотрел на перспективу конца света через призму канонического Апокалипсиса. Впрочем, само выражение — всего лишь символ, так же как и Армагеддон — только место на карте. Где конкретно, толком и неясно, и вызывает споры по сей день, но точно где-то на территории старой Палестины. А Апокалипсис — «откровение» с греческого, и произошёл этот термин как раз-таки от того самого откровения Иоанна.

Как всё это могло оказаться правдой, и было ли в действительности той самой истиной, пропагандируемой веками? К сожалению, некоторые факторы прямо указывали на положительный ответ. Те же имена ангелов, вообще, особой загадкой не являлись. Самаэль — то имя, что упоминали небожители в разговоре, по некоторым источникам ангельское имя дьявола. Вождь, ясное дело, Михаил, он архистратиг, Вождь Воинства Небесного — это я знал и так. Валах, очевидно, сокращение от Валахаил — архангел, и тоже из семерки, как принято считать, самых могущественных. Сэла — Селафиэль, а вот со Жнецом всё оказалось странно. Даже чересчур. Вспоминая видения, припомнил и ещё кое-что. Архангел Уриил — властвующий над небесными светилами. По ортодоксальной теории, был поставлен Богом охранять Рай после грехопадения и изгнания Адама. По мнению православных богословов, Уриил, будучи сиянием огня божественного, является просветителем потемнённых и невеж, а само имя архангела, соответствуя его особому служению, означает «Огонь Божий» или «Свет Божий». Сариэль ― начальник «над душами сынов человеческих», он Страж Ада. Кроме того, Сариэль ― один из десятников двухсот падших ангелов — Стражей Григори, — научивший людей «движению луны», и дело-то не только в астрономии, но и в неких спиритических навыках. Суть в том, что их — Уриила и Сариэля, — отождествляют, словно бы почитая за одного двуликого ангела, относящегося как к небожителям, так и к обитателям преисподней. Впрочем, догадки на сей счёт имелись. Не зря же Сэла попрекала его наказанием за некое превышение. Те же Григори учили людей. Не знаю, как насчёт магии, но астрономия и даже элементарные промыслы, вроде как их рук дело. Да и что такое магия? Маг — это тот, кто может что-то такое, чего не может другой. Впервые это слово упоминается Упанишадах — это трактаты, относящиеся к Ведам. Происходит оно от инославянского или протосанскритского корня «Маха» и обозначает нечто гигантское, грандиозное, возвышенное и сильное, и первоначально фигурировал в словах, где это величие отождествлялось со сверхъестественными силами воздействия на природу, людей, животных. Но кажется порой, что эдакий дефицит знаний — вот и вся магия.

Да и о том с кем намечалась битва можно было догадаться сполна. Давно ли идёт подготовка, — иной вопрос, и важнее узнать, когда намечается эта сеча меж титанов добра и зла. То, что одному богу, походу, известно.

Бог.

Вот здесь-то я и вписался в великую стену. Ну не мог я в это поверить, не мог! К тому же ангелы, ведущие себя не иначе как демоны, а экипированные так, словно воинами слыли на полном серьёзе межгалактическими, были прямо-таки убойным выстрелом по моим и без того скудным познаниям в области теологии. Я не теолог, я лингвист, и, тем не менее, противоречивый образ ангелов просто вгонял меня в оторопь. Не говоря уже о том, что они были живыми! Помимо пара от дыхания, когда Жнец схватил меня за руку, я вполне явно ощутил тепло — то тепло, что присуще живому телу. Это само собой не прозрачно намекало на то, что никакие они не духи, а вполне реальные существа, со своими различиями, как половыми, так и расовыми, по всей видимости. Хотя, всё это и вправду могло быть только видимостью, какой-нибудь оболочкой, мороком... голограммой, наконец. Но то, что они живые, я был просто железобетонно уверен. Если закрыть глаза на каноническое клише, вполне можно предположить, что ангелы просто отдельный вид, обитающий где-нибудь на просторах вселенной. Вид существ, гораздо древнее, сильнее, и уж всяко разумнее человека. Существ, что явились в наш убогий мирок, дабы разверзнуть побоище. То есть, смысл был вообще бороться, чёрт возьми! Восставали силы, если не Высшие, то уж всяко превосходящие наши!

Эти битвы не для человека.

Уголёк дотлевшей сигареты обжёг пальцы, и я отбросил окурок. Больше не хотелось ни в чём разбираться, головная боль стала невыносимой, и ком подкатывал к горлу. Я боялся зайти домой. Причины этого сервильного страха были слишком абстрактными, слишком запутанными. С одной стороны, просто было страшно заглянуть в глаза родным, что в совершенном неведении строят планы на жизнь, ведут быт и даже не задумываются о перспективе завтра не проснуться, или что ещё хуже — проснуться и узреть, как мир сползает в пропасть. С другой стороны, казалось, что я могу навлечь кару и на родных, что глупо, они совершенно ни в чём неповинны. Впрочем, я тоже вовсе не слыл злостным преступником, и ничего действительно плохого в жизни не совершал. Да, я не был верующим, не ходил в церковь, и никто не спрашивал моё «нет», когда крестили в год с небольшим. Нахождение в ярме некоего господина, как в ежовых рукавицах, мне никогда не прельщало, ровно, как и рабская философия в целом. Любая религия всегда представлялась мне институтом управления. Нам просто с пелёнок внушали мораль, причисляя ей святой статус. Только вот прописная истина оставалась неизменной — не так страшны злодеяния, как видимость добродетели.

Преступая порог квартиры, я не то, что ног не ощущал, я вообще, казалось, был невесомым призраком. Включив свет, приковал взгляд к зеркалу в прихожей. И содрогнулся от бледности своего осунувшегося лица. Тёмные тени вокруг глаз было уже не скрыть за линзами очков, а предательское мерцание в глазах превратило их в гранёные изумруды.

— Клим, это ты? — окликнула мама из кухни вполне весело и беззаботно. Улыбаясь, она выглянула из-за угла, вытирая руки о вафельное полотенце. Мать хотела что-то сказать, но смотря на меня, сменилась в лице, и её лёгкая улыбка угасла.

— Клим? Ты у меня не заболел? Бледный такой, белее мела...

Качая опущенной головой, принялся разуваться.

— Нет, мам, не заболел, — ответил я, слыша свой голос тихим и чужим.

— Как погуляли?

— Нормально.

Мама пожала плечами, явно разочаровавшись. Я, конечно, никогда не был разговорчивым, чаще всего выглядел угрюмо. Обычно всё у меня, как говорится, было на лбу написано. И моё критически подавленное состояние вряд ли стало исключением. Мама словно на стену наткнулась, потому неуверенно пробормотав мне про ужин, вернулась на кухню. Я ушёл мыть руки, что казались окоченевшими, и вовсе не от холода. Обхватив раковину ладонями, избегая собственного отражения, старался пересилить накатывающую апатию, скачущую до панического ужаса. Тесные блёкло-голубые стены в ванной танцевали грёбаный твист вокруг, то притягивая к себе, то бросая меня прочь — стресс.

В ушах дико зудело. Целый рой мух поднимал невыносимый шум, будто помехи на линии. «Aidah, Aidah, Aidah...» — слышалось в этой свиристели.

В отражении белела седина. Не впервой было сталкиваться с этим старцем в зеркале, но я совершенно не хотел на него смотреть. От него кровь стыла в жилах пуще, чем от вида ангелов, неизвестно почему, его явления сопровождались сильным волнением, буквально коловращением внутри. В нём словно что-то было неправильно. Какой-то чудовищный диссонанс.

Оставив старца без внимания, умылся ледяной водой, с твердым намерением взять себя в руки. Ни к чему заставлять родителей переживать. Мысль была совершенно идиотской, ведь совсем скоро им предстоит столкнуться с ужасом мира сего — с тем ужасом, в котором родители хоронят своих детей. Если я вообще не попаду в списки пропавших без вести. Откуда мне, в самом деле, знать, как ангелы вершат кару. Навряд ли они столь глупы, чтобы оставлять следы. Совет Сэлы застрелиться с такого ракурса уже не казался издёвкой.

Сам не представлял, как скоротать этот вечер. Время превратилось в тягучую смолу, я просто увяз в этой субстанции чернее пикового туза, и всё казалось суетой сует: мама, моющая посуду и ведущая отвлечённую беседу с Ксюхой; разогретый ужин, который в горло не лез; непривычно молчаливый отец. Я чуял, что-то неладное.

Только когда женская половина дома покинула кухню, отец не выдержал и спросил:

— Слушай, а помнишь, ты пацаном когда был, я всё на стрельбище тебя брал?

— Конечно, — ответил я. — А что?

— А ты, если сейчас оружие в руки возьмёшь, выстрелить сможешь?

Смотря в его тёмные глаза, сосредоточенные исключительно на мне, понимал, что вопрос был задан неспроста.

— В смысле?

— Да в прямом. Сможешь или нет?

— Пап... а что происходит?

Конечно же, он знал ответ на мой вопрос, точно знал, что я хотел этим спросить, но он не ответил. И его молчание звучало, как эпитафия.

Военная тайна — я был уверен, что внутри системы происходит переворот, что-то случилось, нечто столь мощное, что скрыто за тяжёлыми правительственными дверями даже от пронырливых глаз СМИ. Был уверен, что вся военная сила поголовно уже подписала некий документ о неразглашении, а федералы запустили щупальца во все сферы. Был уверен, что границы ни сегодня завтра перекроют, объявят чрезвычайное положение и мобилизацию, едва ли воображая, что всё это тщетно, ибо явились уже четыре ангела, будто четыре всадника Апокалипсиса,

«Чтобы не дул ветер ни на землю,

Ни на море, ни на какое дерево».

От этой оговорки застопорились мысли. Ветер — издревле символ войны, борьбы, как Высших сил, так и народов под их покровительством.
Блёклая идея на сей счёт прочно застряла в путах потрёпанного разума. Ведь это говорило в пользу того, что ангелы не пытаются разверзнуть войну, они пытаются её не допустить.

Как вообще такое возможно? Это, как минимум, седьмая печать! Как максимум, откровение — сомнительный источник. Впрочем, в свете последних событий, удивляться чему-либо было глупо.

Ни о каком забытье в царстве Морфея, естественно, и речи не было. Предаваться сну с чёрным вальсом мыслей, одно, что ложиться в постель с клопами — пока не насытятся, в покое они тебя не оставят. В голове открылось натуральное кровотечение, фантазия рисовала алым картины мира, разорванного в клочья. Я просто не мог поверить в это до конца, осмыслить, принять, но оставить не мог тем более. Чехарда домыслов, словно злорадно насмехалась над моим неведением.

Я поднимал самые различные материалы, перерыл сотни статей в интернете, десятки трактовок Апокалипсиса, как с точки зрения богословов, так и людей далёких от религии. И как раз-таки последние едва ли не на один глас твердили, что так называемый апокалипсис давно уже в действии, что печати слетают одна за другой по ходу истории, соотнося события исторического масштаба с писанием.

Голова не просто кругом шла, а стремительной сверхзвуковой юлой. И совершенно не ясно было, какую роль я играл во всём этом, если все слова были сказаны. Впрочем, мне, походу, суждено здесь умереть еретиком, потому что пока я лично не пожму руку Богу, чёрта с два я в него поверю. Хотя бы оттого, что он, судя по всем этим писаниям, в людей не верит совершенно.

Сколь бы сильным не было нервное напряжение, но недосып, ставший в последнее время хроническим, взял-таки своё, и на рассвете, под маргинальный бал размышлений, я отрубился. Не знаю, сколько мне удалось поспать, может, час, а может, минуту, но сон пронзил оглушающе громкий звук. Словно духовой оркестр разом подал голос, откликаясь дикой болью в голове. Меня пробирало холодным ветром, будто порыв распахнул окно.

Сквозь закрытые веки просачивались частицы света, усиливая болезненные ощущения в голове, словно бы мозги резали тупым ножом на чёртовы кусочки. Приоткрыв глаза, щурясь от солнца и ёжась от холода, поправил как-то странно съехавшие очки. С подсознательным намерением проверить время попытался встать. Вот только всё говорило о том, что я уже стоял на ногах, в вихревом потоке порывистого ветра, покачиваясь, как флюгер. Распахнув глаза, ослеп от света и, заслонившись ладонью от зарева, попытался осмотреться, чувствуя, как сквозь сон подкрадывается паника. Глаза мало-мало привыкли к свету, но свинцовое небо — всё, что было вокруг, а под ногами промерзший каменистый грунт, присыпанный снегом. Обводя мутным взором всё, что возможно, я видел неровный заснеженный горный хребет, чей высший пик, не менее чем в километре от меня, тонул в густых сизых облаках. Я же явно находился на возвышенности многим уступающей этой заоблачной вершине, вернее даже на выступе в скале, шириной в пару широких шагов.

От лютого холода и жгучего ветра тело поработила крупная дрожь, и застучали зубы, как-никак я разутый, в одних носках, и вообще был одет в тонкую футболку и джинсы — как и задремал под утро прямо перед компом.

Страшный вой проносился протяжными сигналами, будто бы зов горнов, извещая о чём-то, отражался о скалы. Предчувствуя просто астрономическое по своим масштабам дерьмо, осторожной поступью прошёл чуть вперёд, стремясь осмотреться получше. Перспектива открыла взору рябой горизонт, затянутый лёгким туманом. Подступив к самому краю, сообразил, что это долина, пролегающая через горную систему. Присмотревшись в туманную даль внимательнее, уронил руки по швам, а опустив взгляд вниз под гору, я забыл, как дышать. Напрочь. Сон как рукой сняло.

Полчище.

Крылатое полчище от широкого ущелья и до самого горизонта заполонило чернозёмную пустошь, лишь клочками покрытую чёрствым дёрном.

Всеобъемлющий трубный глас волнами сотрясал воздух: раскатный, как гром, устрашающе тёмного, низкого тембра, зов, сливаясь воедино, пробирал до костей.

Судорожно хапнув воздух, я готов был пасть ниц и молиться, только бы всё это оказалось сном. Но я, чёрт возьми, чуял запах дыма и затхлой воды. Кожей ощущал мощный стылый ветер и вдыхал влажный тяжёлый воздух с тошнотворным оттенком то ли торфа, то ли чего-то очень на него похожего.

Ряды ангельской рати рассредоточены были тем образом, каким бы должно было выступать армии Македонского, да и та, пожалуй, вряд ли могла сравниться с могущественным величием этого легиона.

Во главе каждой из семи колонн немыслимо громадного полка в чёрно-белых тонах стояли ангелы в красном облачении. Никаких лат, кольчуг, шлемов, только некая форма, чем-то сильно напоминающая обыкновенный мундир.

Медь, практически сливающаяся с рубиновым цветом облачения, первым делом бросилась в глаза — Сэла. Вмиг вспомнились её слова: «Я — полководец». Она им была, и в то же время нет. Их было семеро, — семь глав, семь полководцев, на фоне которых она выглядела не иначе, как дочь полка.

Туман понемногу рассеивался, и среди них я увидел и Жнеца, и Валаха, и даже приметил ещё одного ангела в женском обличии: её чёрные волосы были забраны в высокий хвост на самой макушке, обмотанный лентой на азиатский манер, он выглядел словно хлыст; я бы даже сказал, что в ней и в самом деле было нечто от азиатки, и с дальнего расстояния это было заметно. В руке она сжимала серебристую булаву, усыпанную острыми шипами. Примечательным было и то, что среди моря белых перьев, у семёрки крылья не были идеально белоснежными, вкрапления цветов выделяло их на общем фоне: у кого синий, у кого лиловый, изумрудный, красный... - словно нитями радуги были вышиты белые, как тальк, крылья полководцев.

Пытаясь побороть сковавший меня шок, промчался взором по воинам и вдруг заприметил его. Чёрные волосы, собранные в косу до самого пояса, бледное симметричное лицо... чёрные крылья — «Валентин». Он возглавлял колонны, ближние к тем, что были под предводительством «Азиатки», и крылья его, в самом деле, были черны, как сердце бездны.

Короткая вспышка обличила ещё одного ангела перед всем легионом. Он был по пояс обнажён, что я понял не сразу, ведь кожа была испещрена узорами: они простирались по всей длине позвоночника, охватывали спину, как тигровые полосы, переходили на грудь и руки. Крылья на концах, почти касающихся земли, имели едва заметный кремовый оттенок.

Тогда лишь осознал в полной мере, что не просто безропотно стоял метрах в тридцати над уровнем этой степи, а на полном серьёзе находился в эпицентре зреющей кровопролитной битвы.

Под зычный гнетущий рёв горнов повернул голову налево, и ладонь сама собой легла на рот от потрясения.

Тьма, просто эбеновая тьма, заволокла даль. Чернь волнующимся покровом простиралась от земли до небосклона, превращая горизонт в антрацитовую линию без конца и без края. Казалось, небо наглухо затянуто тучами, целиком из кишащих существ, чья природа для меня была скрыта из-за расстояния. Даже крылья их невозможно было разглядеть от частоты взмахов, но ветер доносил издали обрывки стрекота. Этот чернильный скоп раза в три превосходил ангельский сонм.

Очередной позыв горна умолк, откликаясь звуковой волной вековечного стона, будто из самых недр резиденции дьявола. И наступил миг идеальной тишины, столь неестественной, что кровь стыла в жилах.

Синхронно семеро ангелов расправили крылья, и жуткий покой был разрушен эхообразным хлопком от их крыл о воздух, когда они поднялись в небо. В отменной аэродинамике перьевой роскоши не менее трёх метров в размахе сомневаться не приходилось. Крылья их и близ не стояли с картинным, ангельским пушком, нет — они, вне сомнений, и буцефала способны были в воздух поднять.

Три окрылённых лучника, зависших в воздухе, туго натянув тетивы, нацелили стрелы в быстро приближающееся облако тьмы, чей ужасающий стрекот, нарастая, вызывал зуд в ушах. Но плывущая туча не представала яснее. Образ тёмных существ был смазан, а я слишком поражён, чтобы рассматривать их.

Не знал, что и делать, понимал, что нужно бежать — бежать со всех ног, но был прикован к земле, просто врос в мёртвую горную породу, не в силах шелохнуться.

Яркая вспышка в ведущих ангельских рядах, — и мой мир вновь осыпался прахом.

Это. Было. Невероятно.

То, что вытворяли ангелы на поле боя, не шло ни в какое сравнение с моими представлениями. Им не требовалось бежать и бросаться в сечу: вспышка, — и вот, крылатый воин сократил дистанцию в полкилометра; замах клинка, — и слетела голова с плеч чёрной твари.

Им не нужны были доспехи: их крылья каким-то образом служили щитом, отражая любые удары, а нереальная манёвренность просто не оставляла шанса получить ранение. Со свистом скользящего в пространстве оружия, шипение ига и хруст ломающихся костей эхом разносились в горах, словно унося с собой тёмных воющих духов. Дальше, дальше, дальше... Возвращаясь по ветру шипящим хрипом и гулким омерзительным треском. Всполохи мелькали быстрее мысли, превращая платиновое небо и кишащее поле сражения в море, искрящее, как угольный шлак на солнцепёке.

Лучники просто молниеносно расстреливали с воздуха дегтярных существ. Я бросил всё своё внимание на самый яркий объект на хмуром небосводе. То, как юркая рыжая девчонка с крыльями управлялась с оружием, купаясь в брызгах алой крови, не оставляло сомнений — смерть моя от её руки наступит так быстро, что я и глазом моргнуть не успею. Балансируя крыльями в воздухе, Сэла запустила обруч под углом, что бумерангом обогнув поле битвы, снёс не меньше десятка голов. Ангел занесла руку с небольшим кинжалом точно в голову чёрной твари, вырвавшейся из гущи боя вверх, прямиком к ней. Когда острый бумеранг вернулся в руку рыжекудрой, то в один оборот трансформировался в клинок, и Сэла наотмашь рассекла тварь по диагонали надвое, окропив воздух кровавым шлейфом. Словно разорвалась нитка красного жемчуга, разметав бусины. Тварь полетела расколотым камнем вниз. Тогда лишь сумел рассмотреть существо — три пары перламутровых крыльев и вытянутое двухметровое бурое туловище, наводящие на образ стрекозы. Шесть тонких, каких-то паучьих, конечностей с когтями; череп совершенно голый, лоснящийся на свету, с вытянутой мордой и зубастой, как у гиены, пастью. Но самое жуткое, то, что заставило меня сжаться, как стальная пружина: не смотря на всё своё уродство, в этой твари неуловимо проскальзывали человеческие очертания.

Ангел в рунах, спиралью взмыл ввысь, к туче чёрных стрекоз, и одним размахом огромных крыльев разметал стаю. Он завис в пространстве с мечом на изготовке. Ни одна из тварей не осмелилась к нему приблизиться, и он ринулся к источнику тёмного полчища, туда, откуда оно пришло.

Я не мог поверить своим глазам.

Это не было сражением, это казалось изысканно ужасным искусством кровавой жатвы — жестокой высокохудожественной резнёй.

Пока я с разинутым ртом наблюдал за действиями ангелов в небе, не заметил, как стало стихать. Мимо меня что-то пролетело и приземлилось около ног. По инерции пнул в сторону что-то твёрдое и чёрное.

— Ты почему здесь? — раздался громкий хрустальный голос.

Кричала Сэла, этот голос ни с каким иным не спутать, но откуда, не мог разобрать, я не видел её среди поднявшейся в небо белокрылой армии. Заприметил только Жнеца. Подмахивая крыльями в воздухе для баланса, он опустил лук, осматривая долину. Белокрылое воинство отступало, покидая местность меж гор, окрашенную в цвет бордового вина и усеянную кровоточащими трупами. Тогда лишь заметил, одиноко стоящего ангела, на пике хребта поодаль. Моё восприятие не на шутку тревожил этот ангел, крылья которого словно были отлиты из сверкающего металла. И неспроста. Крылья его и впрямь представляли собой механизированную конструкцию целиком из желтовато-медного железа. Золотые крылья. Он поднёс горн ко рту, и я, слабо понимая, как работают его крылья, не видев их в действии, как и ангела на поле боя, и почему они вообще металлические, всё же догадался кто он такой. Гавриил, в самом деле, по некоторым источникам — архангел с золотыми крыльями.

Тишину развенчал протяжный вой горна. И тут я понял — всё закончилось.

Ангелам потребовалось минут десять, чтобы положить армию, троекратно превышающую их по численности.

Каких-то грёбаных десять минут.

Я отшатнулся от края, пятясь и не представляя, что всё это значит. Они с таким же успехом могли отстрелять тварей сверху, и оно полегло бы вдвое быстрее. Да они и с расстояния могли это сделать, но какого-то чёрта вели бой на двух уровнях, словно всё это было какой-то игрой. Я был виден им, но никто не обратил на меня ни малейшего внимания. Зато я, обратив внимание на прилетевший к моим ногам объект, замер истуканом. Чёрная черепушка с крючковатым носом, как мне показалось на первый взгляд, сочилась тёмной кровью. Присмотревшись, вздрогнул. Скорпионье жало размером с голову.

А когда наткнулся взглядом на стальной крюк в отвесной скале, едва не упал на колени.

Скалолазный крюк.

Это не было сном или призраком канувшего в летах побоища. Этой битвы не было. Пока.

Прибывая в совершенной прострации, не мог переварить увиденное. И вывод напрашивался только один: всё катится в тартарары. Ведь стрелки с каждой секундой приближали Конец Времён.

***

День. Два. Неделя.

Весна объяла вьюжный февраль, заставляя таять, а я всё ещё дышал. Без понятия, забыт ли был, или же у моей «Кары» возникли проблемы посерьёзнее.

Всё дело во времени.
Порой казалось, что оно тянется слишком медленно, буквально древней улиткой еле-еле влачится, а ведь оно должно было пролетать так скоро, словно нарочно, чтобы я не смог за него ухватиться. После недели нервного ожидания визита хладной, я, наконец, заметил. Время на моих наручных часах опережало время вокруг. Я лишь одного понять не мог, это мои часы спешат, или же время сбавило бег? Второе казалось парадоксальным, совершенно невозможным, но стрелки моих часов упорно спешили. Сначала разрыв составил двадцать минут, и как бы я не пытался повернуть время вспять, подводя механизм, дабы подстроиться под временной континуум, стрелки неотвратимо пришпоривали вперёд.

Двадцать пять минут. Сорок. Пятьдесят. Никто не замечал этого, но биологические часы не провести — люди стали уставать. Я видел на лицах кругом оттиск эдакого томления: не то, что треть студентов на парах спала — это испокон в порядке нормы, — но и просто случайный прохожий изнемогал от перегрузки. Необъяснимое уныние, практически великая депрессия коварно подкладывалась к массам. Я видел её поступь, и как бы ни пытался убедить себя, что это мои часы неисправны, электромагнитные сбои становились очевидными, но почему об этом молчали, словно бы слепыми котятами все стали, не понимал.

Да по идее, море должно было взволноваться и заштормить в десять баллов! Учёные наперебой должны были обрушивать в массы гипотезу за гипотезой, одну ужасающее другой. Теория вероятности пошла крахом — нонсенс! Какого же чёрта все разом притворялись спящими?! Все! Кроме меня.

Сам же я отчего-то усталости не чувствовал, только головные боли, по ощущениям такие, словно бешеная белка в голове пытается расколоть орех. Вспышки необъяснимого страха вызывали тошноту, я не мог нормально есть и сильно похудел. Где бы я ни был, повсеместно оглядывался, в любое мгновение, ожидая нож в спину. Но осознал, наконец. Яма — всё кругом остановилось в этом явлении, но ни на ангелов, ни на меня это не повлияло. Словно мы существовали в ином временном течении, в ином материальном плане...

«Может, я уже умер? — подумалось как-то. — Просто умер и блуждающей душой поселился за стеклом, вынужденный наблюдать за миром, связь с которым проходит строго по касательной». Но я был жив, это море вокруг стало мёртвым, не замечая очевидного, занятое меркантильным бытом. Впрочем, это открытие «Америкой» не являлось, так испокон веков, сдаётся мне, заведено.

Как вести себя, я не представлял, казалось, было правильным оглянуться назад, проанализировать прожитые года, логично было бы сожалеть о том, как много не успел, что многого не сделал из того, о чём мечтал. Но оборачиваясь, не чувствовал ужаса, я смотрел назад, как сквозь открытое окно, без содрогания. Я просто ни о чём не жалел, просто продолжал идти, словно не был приговорён. Словно тысячелетия истории не рухнут в одночасье.

А что мне оставалось делать? Забиться в угол и плакать навзрыд? Какой в этом смысл, если всё предопределено и ничего уже нельзя изменить? Бежать на встречу непознанных радостей, проживая каждый день, точно последний? Это всё равно, что пытаться прочесть все книги или заработать все деньги — бессмысленно. Кричать всему миру, как умалишённый, о том, что конец близок? Кто мне поверит?

Бессмысленно.

Во всём этом не было ни капли здравого смысла, но как говорится, не везде он есть, и не всегда он нужен. И проживая новый искажённый день, я писал в блокнот, неясно для кого, описывал всё, что слышал, видел, порой зарисовывал, хотя художник из меня от слова худо. Как ни в чём не бывало, общался с людьми и вместо горечи и печали испытывал пустоту. Просто шок от осознания близкого заката эры обернулся бесконечным безразличием. Мы все умрём, — думалось, — только я умру раньше. Вот и вся разница.

Мне не то чтобы совсем всё равно стало, нет. Мимолётно колола совесть, виделось нечто эгоистичное в том, что я уйду спокойно, так и не узрев предстоящего ужаса, а им всем доведётся столкнуться с апогеем человеческой истории. При таком раскладе совершенно безумная идея, мелькавшая на задворках сознания, казалась более чем верной и милосердной. Идея забрать самых дорогих с собой, прежде чем ад разверзнется.

***

В ночь на первое мартовское воскресенье я подорвался на постели не с того не с сего. Я не помнил, что мне снилось, и снилось ли вообще, но чувство тревоги било по нервам набатом. Ни в какие горы меня не швырнуло на этот раз, однако небо за окном полыхало так ярко, будто с десяток переливчатых лент развевались знаменем в ночной вышине. И вправду, небеса горели от северного сияния. Оно, словно было ближе, чем раньше, ярче. Потрясающе красивое явление, завораживающее. Но, когда зарево, обращая ночь в день, стало слепить, и с крыш посыпались сосульки... Эта хрень вырабатывала тепловую энергию, сообразил я, наконец. Что-то пронеслось вверху, отбрасывая гигантскую тень. С неба хлынул дождь, и зарево померкло, сходя на нет. Я услышал отдалённый шум, хлопки и звон. Открыв окно, высунулся наружу. Грохот походит на гром, прямо, над головой. Глянул вверх, пытаясь различить, откуда столько шума, а сам тем временем заметил, что сияние усиливалось, вновь набирая слепящую яркость. Прежде чем подумал, что всё это не сулит ни черта хорошего, что-то свалилось с крыши и крепко зацепилось за мою руку. Не удержавшись, выпал из окна и полетел вниз с пятого этажа. Некто, намертво вцепившийся в меня, мелькал где-то рядом размытой тенью. Подумал, было, всё хана! Разобьёмся! Но некто распахнул крылья, чуть-чуть совсем не долетая асфальта; я оцарапал спину. Он сбросил меня вниз, и я покатился кубарем по дороге, отбивая себе всё, что можно и нельзя.

Улицу заполнил то ли рёв, то ли визг, то ли скрежет. Ужасный клич, раздирающий перепонки, наверняка перебудил всю округу на километры вокруг. А зарево заставило открыться даже веки под пудом сна. Ну, всё, казалось, началось. Сейчас все проснутся, поймут, что ад разверзся, и хаос проглотит мир с потрохами.

Однако ничего подобного, все мирно спали, ни в одном окне свет не зажёгся, а в небе кто-то кого-то пытался сбить. Два сверхскоростных силуэта мельтешили на фоне сияния, явно в противоборстве. Внезапно они исчезли. Вновь хлынул ливень, а я не ведая, куда деваться, поплёлся было домой, думая, что перебужу домочадцев... Но остановился после пары шагов. Они, по идее, уже должны были проснуться, — все кругом. Однако...

Почему-то подумалось, что я вновь очутиться с изнанки мироздания, как тогда, при пожаре. Что-то, ко всему, подсказывало, что существа ангелами не являлись. Те бы не катались по небу клубком. Они иначе ведут бой, — это я видел воочию.

На улице, при том, далеко не май месяц стоял, шпарил дождь, а я почти не чувствовал холода, а ведь торчал посреди дороги в одних портках. Я и боль от ушибов ощущал как-то иначе...

Хлопнул себя по морде, дабы окончательно проснуться. Заозирался, прислушался. Все признаки временной ямы на лицо.

Ветра не было, но... лило, как из ведра. Вода, попадавшая в рот, имела солёный привкус, витал запах озона и моря. Это что-то новенькое. Правда, в густеющей темноте сразу и не заметил, что угасающее зарево сменило оттенок на лиловый. Строения растаяли, и замерцали вспышки. Так далеко, что я ничего и не видел во тьме.

— Акил, не встревай! — грянул стальной голос Жнеца.

Кто-то зарычал, и приказ повторился:

— Акил, прочь!

Заскулил... Я плохо видел с такого расстояния. Рискнуть подойти ближе? Просто рассмотреть. Долбаное любопытство, какое ж ты губительное.

— Ляпис, Аквавит, — обратился к кому-то Жнец, и засветило нечто синее, немного проясняя черноту; ангел наставлял свой лук на двух существ, и на конце стрелы плясал синий огонёк. — Вы на запретной территории, вы нарушили границу. Чем это чревато стоит напоминать?

Подле ангела был кто-то ещё, но свет падал так, что я видел только пару горящих глаз.

Существа склонили головы.

— Нет, архайрин Сариэль, нам известно.

Они были странными. Стояли на двух ногах, но конечности их были как у кузнечика — колени смотрели назад. Объёмная грудная клетка, широченные плечи, перепончатые крылья... хвост. Из одежды только повязка на бёдрах. Лиц не разобрать, однако отсутствие носов сразу бросилось в глаза, — только вертикальные прорези. Драконов и впрямь напоминали. Страшноватые твари, однако...

— Проклятье, — чёрство выругался Жнец. — Что ж ты бродишь-то, где ни попадя...

Запрокинув голову вверх, он опустил лук, и исчез с короткой вспышкой. Всполох повторился вновь, уже за моей спиной. Затылок пронзило болью, и я плюхнулся в чернильницу. Очнулся уже поутру в своей кровати с чудовищно раскалывающейся головой. Этот чёртов Страж, видать, приложил меня чем-то по башке, чтоб вырубить. Но не убил. А ведь мог и должен был, пожалуй.

Даже не позавтракав, я вновь черкал в блокнот смутный сон, что удалось вспомнить. Он был таким блёклым на фоне прежних видений и странствий, что казалось, если сразу же не запишу, то просто забуду его. Сновидение было продолжением того, в котором мне представало поле сапфировой травы. Всё та же рыдающая темноволосая девушка, та же горящая даль, но этот белый саван, окутавший девичьи плечи, был не чем иным, как крыльями. Ангел обнял девушку, и та с такой прытью бросилась к нему, обвила за шею хрупкими руками, умоляя о помощи. Он молчал, и, обхватив её лицо ладонями, сказал лишь:

— Закрой глаза.

Девушка покорно сомкнула веки, и ангел, оставив слабый поцелуй на светлом лбу, одним резким движением свернул ей шею. Мгновенная смерть. Девушка обмякла, опадая в его руках. Ангел столь аккуратно, с каким-то истомным трепетом, уложил её на траву, а когда поднялся на ноги, и развернулся, я увидел бледное лицо, преисполненное неподдельным горем. И узнал его — то был чернокрылый «Валентин». Этот сон казался важным, ведь я понял, кто он такой, он и есть тот самый Ситри — величественный принц ада. Но зачем он убил девушку, и почему в грядущем он предстал мне в роли полководца среди ангельского легиона, да ещё с чёрными крыльями, хотя во сне его крылья были кипельно-белыми — я не знал. Навряд ли я хоть что-то понимал в этом спутанном клубке череды мистических событий, но что-то мне подсказывало: именно он был четвёртым ангелом, или будет им.

Сбитые раздумья развеялись протяжным сигналом автомобильного гудка со двора. Сидя за столом в комнате, зависнув во времени над наброском саранчи гелиевой ручкой в блокноте, я отмер и потёр лицо ладонями. Сигнал повторился ещё раз, и я решил выглянуть в окно.

Внизу перед подъездом стояла серебристая «Тойота» — машина Юлиного отца. А его дочь, повиснув на дверце с водительской стороны, завидела меня и помахала рукой.

Открыв окно, сам не понимая, отчего посмеивался, и крикнул:

— А тебе не кажется, что всё должно быть наоборот?

Руки девушки взлетели вверх, возмущённым манером:

— Да брось! Всё как в детстве — просто кричишь «Выходи гулять!», и всё! — заявила она с озорными нотками в голосе. — Ни звонить не надо, ни эсэмэски писать!

Это явно был тонкий намёк на то, что мой телефон вновь отключён. Я посмеивался, глядя на Юлю внизу, вот только в этом смехе не жила радость — только мрак и боль. Истерический нездоровый смех сквозь слёзы, дрожащие в голосе. Я не желал её видеть. Эта её беззаботная улыбка убивала меня к чертям собачьим. Убивала, потому что нас больше нет. Никого из нас — семь миллиардов душ на карандаше у Смерти.

В итоге взял себя в руки. Оделся. Спустился. Зачем? Я не знал. Я как грёбаный оловянный солдатик шагал в огонь, заблаговременно предупреждённый о том, что сгорю дотла.

— И что же ты задумала? — спросил я, открыв дверь машины с пассажирской стороны, но, всё ещё не решаясь сесть. Всматривался в светлое лицо, обрамлённое буйными каштановыми кудрями, сияющими медью в свете солнца, а внутри кричал от отчаяния.

— Хочу немного пополнить свой альбом, — ответила Юля. — День такой классный! — но восторг и счастье, огоньком играя в медовых глазах, скоро угасли. — Что не так?

Я покачал головой, однако чувствовал и сам, что на лице застыла гипсовая маска. По венам струился неприятный жар, затрудняя дыхание. Вдох. Выдох. Скользнув в салон, перевёл дыхание вновь. Ничего не помогало — чувство тревоги зверски избивало нервы, толкая к бегству. Паника.

— Ну, нет! — возмутилась Юля, заводя двигатель. — И ты туда же! Что такое со всеми? Весна кругом, а все хмурые, будто не март, а ноябрь.

Это сиюминутно привлекло внимание, разжимая панические клешни.

— То есть?

Я очень пристально следил за девушкой, но она лишь плечами пожала, мол, какая разница.

— А с тобой ничего странного на днях не случалось? — вопрос вылетел прежде, чем я смог подумать, и звучало это так резко на слух, что сам растерялся. Юля вскинула брови в удивлении.

— Ну, если только твой вопрос, а так... Вообще, ты знаешь... глупость такая, конечно, но я почему-то стала ложиться раньше, и просыпаюсь ни свет ни заря, представь? Прям, из сов в жаворонки. Не то, что странно, но, по крайней мере, раньше от таблеток такого не было.

Юля тотчас же сменилась в лице, словно сказала лишнего, и нахмурилась, следя за дорогой.

— Каких таблеток?

— Ну, я же пью дексаметазон, — уточнила она со вздохом, и совершенно нехотя, — да и не только, а препараты все гормональные, от них и не такие побочки могут быть, а в последнее время так вообще.

— Например? — допытывался я, ибо идея чиркнула спичкой в моей голове.

— Потеря сознания или сонный паралич... Всяко бывает.

— То есть, ты просто просыпаешься среди ночи от удушья?

Юля не ответила, но тяжесть во взгляде служила подтверждением.

— А ты не думала, что... действия стало не хватать? — поинтересовался я со всей осторожностью, и сам затаил дыхание. Неужели-то она не понимает?

— Думала. Но дозировку без назначения врача превышать опасно.

«Время, Юленька, время! — так и подмывало меня крикнуть. — Время меняет форму!»

Это было так очевидно, почему она не видела этого? Или она не хотела видеть? Действие компонентов препаратов рассчитано на определённое время! Десять часов, двенадцать, да хоть двадцать четыре — не в этом суть, а в том, что действие заканчивается и требуется подкрепление. Время посредственно, его никогда и не было! Мозг воспринимает установленные рамки — только и всего. И если происходит отклонение от нормы, если черта выходит за контур трафарета и начинает рисовать произвольный шарж, вне ведома разума, сознание этого не поймёт, но инстинкты и плоть не провести! Человек не всегда был учёным и просвещённым, но он всегда был живым! Чудо, — живую плоть, живой организм не обманешь стрелками часов! И даже неважно, откуда взялось это чудо: сваял его некий создатель, или из неживой материи вдруг зародилась живая, да хоть инопланетяне в пробирке сделали и подселили эксперимента ради, — наплевать! Мы люди, и мы живые, ничего важнее этого просто нет! Всё, что кроме — мишура, декорации! Мы столько думаем о завтрашнем дне, о том, что мы оставим поколениям, о душе, в конце концов, что забываем жить сейчас. И вот оно — последнее поколение. И когда оно узнает о том, что последнее — лишь вопрос времени. Вехи тысячелетий вот-вот будут стёрты в бесполезную пыль, и приоритеты большинства кардинально сменят полярность, для одной единственной цели — выжить. Потому что человек не определяется высокофиловскими стандартами. Для одних вор в законе — авторитет, для иных он — тварь. Для одних священник — мудрый праведник, для других — глупец антинаучный. Но как из кожи не лезь, догма непреложна. Отними у человека всё — он человеком быть не перестанет, отними жизнь, — и останется только прах — удобрение для земли. И даже когда одни падут на колени в ожидании Второго Пришествия, а другие образуют группировки, наплевав на все законы, заветы и моральные устои, цель будет только одна — жизнь.

Спустя минут пятнадцать езды под гранж из колонок стерео, мы выехали на междугороднюю трассу. Проезжая мимо заснеженных полей, словно укрытых белым кашемиром, отливающим всеми цветами радуги в лучах зенитного солнца, стало казаться, что таяние сейчас — не совсем порядок вещей. Рановато для начала марта, особенно на Урале. Так же скоро я начал догадываться, куда мы едем. Военная часть была расположена на возвышенности и окружена лесом. По весне, да и не только, эти места весьма живописны. Надолго ли? Скоро всё пожрёт адское пламя. И как бы мне не претили эти изувеченные мысли, таков был текущий счёт вероятности в комбинации между раем и адом.

Мне всё чаще хотелось не знать ничего, просто безвольно погрязнуть в бессилии мысли. Может, я дурак, а думалось, проснуться в огне, сгорая заживо, хоть и чертовки мучительно, но куда менее душераздирающе, чем ожидать его явление.

Остановившись на просёлочной дороге среди высоченных хвойных крон, Юля захватила фотоаппарат полу-профи с заднего сидения и выпорхнула из машины. Всячески пытаясь меня растормошить и отхватывая у весенней природы кадр за кадром, девушка внезапно застыла.

Она отняла взгляд от дисплея камеры и посмотрела вдаль поверх моего плеча. Камера выскользнула из ослабших тонких рук, повисая на ремне.

— Юль?

Но она не отреагировала. Лишь спустя мгновение, медленно переведя взгляд в мои глаза, Юля прикрыла рот ладошкой и подцепила фотик, висящий на шее.

Сначала я не понимал, от чего её взгляд, направленный на дисплей, полон истинного немого ужаса, а когда присмотрелся, почувствовал лёгкое головокружение. Меж еловыми разлапистыми кронами запечатлелось огромное чёрное... что-то. Оно на первый взгляд казалось медведем переростком со слоновьим ушами, но при рассмотрении оказалось трёхглавой животиной на четырёх лапах. И пасти и лапы были явно собачьими, строение напоминало трёхглавого пса, помеси дога с ротвейлером, а ещё больше зверюга походила на сказочного Змея Горыныча. Правда, без крыльев.

Ассоциативный цирк швырнул в меня озарение, горящим факелом.

Цербер.

Твою ж мать! Это был самый натуральный Цербер, но, сколько бы мы ни смотрели с Юлей на кусочек леса в режиме реального времени, так и не увидели ни следа инфернального. Я чувствовал, что ей жутко до дрожи, напряжение, повисшее между нами, могло бы генерировать молнии. Вообще не представлял, что сказать, а Юля роптала что-то про флюоресценцию.

Но что я должен был ей сказать? Правду? Я и сам её не знал. Ложь? Она была бы очевидной. Девушка и сама понимала прекрасно, что это полный вздор, что никакое освещение и преломление неспособно творить таких реалистических чудищ. Такие лепят лишь в преисподней.

Обратный путь мы провели в молчании, оставляя слово за музыкой, хоть она и не помогала забыться. Казалось, я не был одинок, казалось, Юля всё чувствует, просто боится высказать опасения.

Уже возле дома мы стояли друг напротив друга, и я должен был успокоить её на прощание, нужна лишь пара подходящих фраз, но я знать не знал, что это за чудотворные слова. А затем, в периферии зрения, сверкнула короткая вспышка. Сложно сказать, где именно прошла эта искра, но, казалось, очень близко.

Я не мог отнять взгляда от янтарных глаз. На мгновение моё дыхание оборвалось. Ужасающий штиль затаился внутри, я, наверное, устал бояться. Сам себе не мог объяснить этого мезальянса, инстинкты сдохли, мне, словно не нужно было спасаться. Я умру молодым, но великое ничто меня больше не пугало.

Тихо вилась из колонок стереосистемы «Если» группы Слот. Громче ударных билось сердце.

«Выпадет в первый раз и сразу последний шанс...»

А я понимал кристально ясно, вот и всё — моё время истекло.

Я мог бы признаться как на духу, не в том, что творится вокруг, а в том, что происходило внутри меня так много лет, но было ли это правильным? Одно дело догадываться о чувствах, другое — быть уверенным. А ведь всего одно слово вселяет веру покруче библейских апокрифов, звуча, как обещание. Говоря кому-то «люблю», ты обещаешь быть рядом, защищать и поддерживать. Я не мог сдержать такого обещания. Потому себя, предавая анафеме:

— Ещё увидимся, — было единственным, что я сказал, хоть и не имел в виду грядущий день, а сам не верил в вечный рай. Просто не найдя в себе сил проститься, я уходил за грань, где всё черно.

В глазах и, в самом деле, темнело, всё больше и больше, с каждой преодолённой ступенью тьма, сгущаясь, застилала взор. Каким-то чудом я добрался до пятого этажа. Живым. Заходя в квартиру, слышал только собственный пульс. Дома никого не было, родители на работе, Ксюха гуляет, но дверь её комнаты была приоткрыта, хотя сестра всегда закрывала вход в свои владения.

Там кто-то был. Я не знал кто — Сэла, или послали кого-то ещё. Не имело значения.

— А это не слишком? Ну, в смысле, ты же понимаешь, что если меня найдут дома с перерезанной глоткой, возникнут вопросы?

— И останутся без ответа, — послышался хрустальный голосок из комнаты сестры. — Записал что-нибудь?

Совершенно мёртвой поступью, шагами бездыханной марионетки, преодолел коридор и застыл в пороге Ксюхиной комнаты. Легонько подтолкнул дверь, и она бесшумно распахнулась, казалось, все звуки растворились в вакууме, оставляя только кровь шумно пульсировать в ушах.

Стоя у окна и гуляя скучающим взором по плакатам на стене, Сэла даже головы на меня не повернула.

На ней не было мантии, только тёмно-синяя форма, чей воротник-стойку украшала семиконечная переливчатая звезда на красной ленте. Это походило на какой-то орден. На поясе всё тот же бумеранг-оборотень, за спиной огромные крылья, достигающие рубиновыми кончиками щиколоток, и вечность.

В руках Сэла держала достаточно габаритный фолиант в тёмно-бордовом переплёте, не меньше тома «Советской энциклопедии». Его и мою жизнь.

— А зачем вам крылья, если вы и без них спокойно перемещаетесь?

Вопрос был до безобразия глупым, но это и в самом деле казалось любопытным, как и то, по каким таким причинам крылья красуются поверх мундира?

— А зачем вам мозг, если вы не весь его потенциал используете? — парировала Сэла, отложив книгу на подоконник. — Что насчёт моего вопроса?

Даже не понял сперва, о чём она, мозг просто отключился. Я ничего не ощущал. Отчаяние словно добило во мне последние крохи надежды.

Вздохнув, Сэла нацелила на меня строгий взгляд.

— Послушай, я нарушаю приказ и попираю целый свод законов не безвозмездно, ясно?

Секунда. Две. И я смог почувствовать собственный вдох, ощутив воздух в лёгких, а не только механические движения грудной клетки.

— То есть, ты меня не убьёшь?

— Какая проницательность, — процедила она сквозь зубы, мыслями находясь явно не здесь.

Подступая к ней на пару шагов ближе, я хоть и чувствовал подвох, но всё-таки достал блокнот из кармана и передал. В сиреневых тонах комнаты девчонки-подростка ангел казалась ненастоящей, а сбежавшей, если не с маскарада, то со съёмок фильма. Пролистав маленькие страницы, Сэла стала мрачнее грозового неба. Поймав мой взгляд, она демонстративно вытянула руку с раскрытым блокнотом.

— Это что?

То были описания путешествия в ангельскую схватку с саранчой и непосредственно её зарисовка. Предположительно той самой, библейской.

— Тебе виднее. Кстати да, что это? Саранча?

Сэла смотрела на меня, как на недоразвитого, пару мгновений подряд, прежде чем усмехнулась:

— Да какая ж это саранча? — вернув взгляд в блокнот, она витиевато взмахнула рукой. — Это просто... учебный прототип. Вполне законная голо-селекция.

— Чего? — это вырвалось независимо от меня, потому что сказанное звучало чистейшим абсурдом. — Погоди-ка... То есть, вы этих существ разводите, как какой-то скот, для того, чтобы проводить учения?

— Именно.

Сэла перевернула страничку, а вместе с тем и мой мир. Снова.

— И как Он к этому относится?

— Кто, он? — переспросила бездумно ангел, с усердием бегая взглядом по строчкам в блокноте.

— Ну, Бог.

Сэла на краткий миг замерла ледяной скульптурой, и когда подняла холодный взор, выглядела, пожалуй, подобно мне, когда я впервые увидел ангелов.

— А?..

Недоуменно сведённые к переносице брови медленно уползли вверх в саркастичной манере.

— А-а-а... — немного сиплый смех быстро испарился, и она серьёзно ответила: — Не знаю. Обязательно поинтересуюсь при встрече.

— Понял. Сарказм. Но ты цитировала Библию, — припомнил я инцидент на крыше в миг своего обнаружения.

— Я весьма хорошо ознакомлена с вашей культурой, — несколько надменно пояснила Сэла. — И даже лучше вас самих.

— А как же тогда...

— Скажем так, — перебила она и, резко захлопнув записную книжку, протянула мне. — Айринов, или ангелов, как вы нас зовёте, изначально даже близко не было в этих ваших писаниях. Так что спрашивай с того, кто нас туда приплёл.

— А Книга Еноха? — возразил я, ссылаясь на более ранний источник, точнее на фрагменты, найденные некогда на территории Красного моря. Сэла лишь глаза в потолок закатила.

— Ну, и где она? Стоп, — нахмурилась крылатая и отдёрнула руку с блокнотом, прежде чем я им завладел. — С чего ты взял, что это будущее?

Рыжекудрая проницательно вглядывалась в мои глаза, словно безрезультатно пытаясь что-то прочесть. Думая о том, что натолкнуло меня на выводы о предстоящем сражении, ответил вопросом на вопрос, желая прояснить кое-что лично для себя:

— А как отличить демона от ангела?

— А никак, — хмыкнула Сэла, капитально добивая мой и без того разваливающийся мир.

— И в чём тогда разница?

— В руководстве.

Ангел смеялась надо мной и моим абсолютным неведением. А мне словно вновь было шесть лет, и я с открытым ртом и глазами по полтиннику развесил уши, внимая какой-нибудь легенде о Снежном Человеке. Однако всерьёз задумался, что если есть ангелы, демоны, Цербер, чтоб его чёрт побрал, то видимо и Мэнк не фольклорный персонаж.

— Ясно. А что если я скажу тебе, что видел демона в ваших рядах?

От наводящего вопроса Сэла скептически изогнула бровь, и сдаётся мне, начала задумываться о степени моей осведомлённости.

— Это ты про Жнеца, что ли? Эка невидаль. Он не демон, он — Страж.

— Григори?

— И это тоже, — не стала отрицать ангел, хотя взгляд её носил подозрительный характер.

— Но ведь они все были сброшены в ад?

— Ага, — кивнула Сэла, натянуто улыбаясь. — А ещё, говорят, один ваш умелец ухитрился семьдесят два демона в бутылку запихать.

Да уж, нормальных ответов от неё ждать не приходилось.

— Вот одного из них я как раз и имею в виду. Ситри.

Ангел никак не отреагировала на мои слова, только лёгкое напряжение в лазурных глазах выдавало тревогу. Она указала на фолиант, лежащий на подоконнике.

— Перепишешь всё сюда. Но учти, эти хроники настолько древние, что если с ними что-то случится, Софиратиэль нас обоих приобщит к их авторам.

Имя оказалось знакомым. Когда я, грубо говоря, копал под ангелов, то докатился до того, что не брезговал никакой информацией, в том числе той, что относилась к оккультизму и кабале.

— Софиратиэль? Хранитель «Книги о жизни и смерти»? — решил я прояснить насколько это достоверно. — Он же из Стражей Григори, падший, демон.

Кивнув в ответ, не отнимая хмурого взгляда от бордового переплёта, Сэла прибывала в размышлениях далёких от моего удивления.

— У вас же война с демонами! — стоял я на своём, совершенно не представляя, как такое вообще возможно.

— И? — отозвалась ангел всё так же бесстрастно, будто это и в самом деле никак её не волновало.

— И ты просто берёшь и сотрудничаешь с падшим?

— А может, я её изъяла? Или я, быть может, своего рода... дипломат? — подобрала она сравнение. — Скажем, специалист по межмировым отношениям — министр иномирных дел.

— Ты же полководец? — припомнил я, подумывая, а не могут ли ангелы врать, как сивый мерин?.. Чёрт их разберёт этих ангелов, но Сэлу уличить во лжи мне было не по зубам, — слишком уж остра на язык.

— Одно другому не мешает.

— А почему трое, если в откровении четверо?

И тут Сэла вспыхнула. Едва ли не в прямом смысле. Грозовые глаза заискрились, прочно удерживая мой взгляд, отчего я еле сдержал первобытное желание попятиться.

— Серьёзно? А больше тебя ничего не смущает? — зло выговорила ангел, полу-шипя, и её руки взлетели вверх, вызывая потрескивание в воздухе. — Очнись, пророк! У вас ход замедляется! Я тебе больше скажу, он остановится. А дальше-то что? Времени больше не будет! Всё! Коллапс! Конец цивилизации! Мир, впавший в кому! А тебя волнуют мёртвые слова мёртвых людей?

В лазурных глазах сверкало электричество, самый натуральный ток, и воздух в комнате был пронизан трещащим напряжением. Казалось, если сдвинуться с места, то меня непременно шарахнет мощным разрядом, как шаровой молнией.

— Если бы не ваш падший собрат, всё было бы нормально, — возразил я, и крайне опрометчиво — подливать масла в этот «божий» огонь было делом опасным.

— Да если бы Самаэль так умел, мы бы давным-давно все градом попадали к нему в ноги! — недобро потешалась Сэла.

— Тогда что это? Откуда?

Ангел выставила на меня ладонь, явно не собираясь просвещать, и отошла в сторону, подальше от окна.

— Давай договоримся. Ты не греешь свою голову и просто ведёшь хронику. А я закрываю миссию и впредь не тревожу твою «упокоенную» персону, — выставила она ультиматум. — Кстати, писать будешь на сензаре.

Со всей аккуратностью приоткрыл бордовую книгу. Обложка была покрыта грубой суконной тканью, без каких-либо опознавательных знаков и экслибриса. Так вот ты, значит, какая, книга о жизни и смерти. И лишь увидев до боли знакомые письмена на пожелтевшей бумаге, напрочь растерялся.

— Но я не знаю языка, — спохватился, было, — понимаю, но говорить не могу, не то, что писать.

Сэла положила ладонь на бирюзовый кристалл в обруче, стремясь, очевидно, скорее убраться от меня.

— А ты хоть пробовал?

— И как я его должен выучить?

— Сензар не учат. Это природный язык, мыслеобразный, центр сознания либо расшифровывает его, либо — нет. Иного не дано, — заявила она раздражённо. — Что я тебе всё объясняю, сам поймёшь. Да, и постарайся не обратить свою фальсифицированную смерть в реальную.

Прежде чем сверкнула замкнутая вспышка, сумел спросить лишь:

— И когда начало Конца?

— Боишься опоздать? — вспышка буквально удалила ангела из этого мира, оставив только приглушённое эхо: — Не волнуйся, без тебя не начнут...