Скрижали

На обратном пути, почти уже у самого дома, мне позвонил Лёлик — интернет уже пестрил сводками о происшествии.

Успокаивая друга, что всё со мной в порядке, не вдаваясь в подробности того, что меня и не было в клубе, не мог не заметить, сколь задумчива и бледна была Юля. Хотя, удивительного в этом мало. И, по всей видимости, никто и не знал, где и с кем она провела этот вечер, ведь её телефон молчал. Впрочем, глупо было думать, что она станет распространяться кому-либо, куда, а, главное, с кем она идёт. Если честно, я слабо себе представлял, почему эта девушка, в принципе, согласилась идти со мной куда-либо. Она, скорее всего, согласилась-то лишь по старой дружбе, так сказать. Ну, не тянет милых девушек к таким, как я, не тянет — это своего рода парадигма, — милые девушки отдают предпочтение роскошным придуркам. А я очевидный пример того самого лузера: ботаник, очкарик, не особо-то смелый и не сильный тоже. Чудик, на которого клюют лишь точно такие же чудачки. Серьёзно. Закономерность уже. Ни одни мои отношения, ко всему, не продлились дольше трёх месяцев. Не потому что я ветреный, вообще-то нет. Просто я не мастак во всех этих делах. Я не внимательный. Со мной тоскливо. Максимум на что я способен — симпатия. Из меня даже романтик не вышел. Цветы, что я дарил в последний раз — степные кактусы. Да, настолько всё запущено. Это даже не было красивым жестом, дабы произвести впечатление, собственно, «подарил» громко сказано. Дело было в прошлогодней экспедиции, девушка, с которой я, можно сказать, встречался в ту пору... хотя встречался — тоже громко сказано: месяц в бескрайних степях и интрижка, чей конец совпал с завершением экспедиции. Она уехала в свой город, я — в свой, и всё на этом. В общем, она искала образчик какого-то кактуса, что на камнях растёт. Я просто нашёл его раньше. Впрочем, даже живи мы в одном городе, да хоть на одной улице, ситуация не многим бы изменилась. Мама, если речь, не приведи Посейдон, заходит о моей личной жизни, оправдывает всё тем, что я, мол, просто ещё не встретил ту единственную. Как будто она существует. А может, я даже и встретил, может, даже очень давно, прежде чем вообще об этом задумался. Только кроме разочарования и желания схлопотать амнезию, эта встреча так ничего и не принесла. Что, в общем-то, и не могло быть иначе. Я далеко не лучший пример спутника жизни. И разочарование возымело бы двойную силу, сложись всё по-другому. К тому же, у меня имелись серьёзные сомнения на счёт своего психического здоровья. Это как бы ненормально видеть фантасмагорические сны наяву. Подобное обычно зовётся галлюцинациями. У меня случались самые, чёрт возьми, натуральные глюки! И мне слабо верилось, что я просто дымом надышался. Нет. Это, вероятно, давно со мной происходило. Возможно, это началось гораздо раньше, просто я этого не замечал. Психи не в курсе, что они психи. А даже если всё не так уж запущено и страшно, то один чёрт ничего не получится. Да, один несостоявшийся поход на концерт, это, конечно, мило. Ну, а дальше что? У меня нет ничего, чем я мог бы её удержать. Я даже далеко не состоятельный, не из обеспеченной семьи, и без шансов разжиться шестизначным банковским счётом. Воспевать гимны Меркурию мне не грозит. Да и стоит ли оно того? В этом нет никакого смысла, я не боюсь одиночества и не особо стремлюсь от него убежать, ища спасение в односторонней связи. Уж лучше совсем одному, чем строить дом на капище золотому тельцу.

— Это, наверное, самый ужасный Валентинов день в твоей жизни, да? — спросил я, когда мы уже стояли возле Юлиного подъезда.

— Знаешь, если отбросить весь случившийся кошмар, то это вовсе не было ужасным днём, — немного скованно ответила девушка, сдерживая улыбку, что ей не особо-то удавалось. — К тому же, мы всегда можем повторить, — лёгкая улыбка угасла, и она добавила: — Только без всяких инцидентов.

Что это — вежливость или просто дружеское предложение? Может, я что-то не так понимал? Чёрт, вся эта чушь, творящаяся со мной, здорово меня тревожила. Я даже подумать ни о чём нормально не мог, всё задаваясь вопросом: что же я увижу, зайдя домой и осмотрев свою руку?

— Ну, да, — выдавил я из себя улыбку, переминаясь с ноги на ногу.

Она подступила так неожиданно и близко, что у меня дыхание перехватило. Просто взяла и поцеловала. Вот так просто. И на краткий миг мне показалось, что я падаю с края земли в небеса. Просто, есть воистину великая разница между касанием ради удовольствия, и прикосновением той, на которую даже взглянуть лишний раз боишься.

А я боялся её, всегда боялся, всегда робел перед ней, как недоносок, и до сих пор так! Уж не знаю, что там такого происходит, химия это, или что-то совсем другое, но, видимо, когда искренне кто-нибудь небезразличен, и этот кто-нибудь так близко, вообще на дееспособного становишься мало похож.

К несчастью краткий миг, теплом поселившийся на моих губах, сокрушительно пал прежде, чем я ответил на поцелуй, обращаясь медным привкусом крови. Солёная кровь с металлическим холодным запахом мёрзла на губах. И шум в ушах что-то зачитывал мне, что-то почти узнаваемое, почти...

«Кровавое море омоет гору...»

От ощущения тепла и трепета не осталось и следа, всё изничтожило непреодолимое чувство ужаса и горя, когда взору, будто слайд за слайдом, предстали обрывки кошмара.

Всё было так нечётко вокруг, размыто, будто красно-серая палитра. Плёнка, целые ряды оторочены плёнкой, в кровавых пятнах и разводах. Истошные крики, плач, мольба. Я не мог вдохнуть, запах, не иначе свежего парного мяса, вонзался в ноздри. Яркий свет ламп резал глаза, то моргая, то зловеще треща под потолком. Я отодвинул занавес матовой плёнки, перепачканной кровью, с ясным чувством внутри, ясным желанием умереть.

Я будто наблюдал за собой со стороны и что-то словно не допускало меня к собственным мыслям. Происходящее было для меня по-настоящему жуткой сфинксовой загадкой. Отодвигая плёнку, я слышал слабые хриплые стоны, звучащие громогласнее хора из криков вокруг — громче выстрела на поражение. И глаза цвета виски убили меня прежде, чем я их узнал...

Паника.
За всю жить никогда не испытывал ничего подобного, кажется, не существует такой степени ужаса. Как же я ошибался.

Морок развеялся, но мягкость девичьих губ не согревала ком изо льда, что поселился внутри. Я обнял Юлю за талию, отвечая на нежный порыв, но что-то случилось со мной, молнией разбив один миг пополам. Молнией изо льда и страха. Мне всерьёз стало казаться, что в моих объятиях нет тепла, в моих руках — чистое звериное отчаяние. Именно такое. Думаю, именно это испытывает глупый кролик, смотря в чёрное дуло охотничьего ружья.

Когда кто-то нарочито громко прочистил горло за моей спиной, я почему-то сразу подумал, что этот поцелуй мне дорого обойдётся. Жаль, не знал, сколь дорого, и не оттого даже, что, судя по реакции девушки, отпрянувшей от меня со скоростью метеора, — это Юлин отец стоял за моей спиной.

Клубок из страха и безразличия встал мне поперёк горла. В тот миг мне было совершенно наплевать, что скажет этот мужчина. В тот миг я смотрел в глаза, неподозревающие о коловращении, творящемся в недрах моего существа. И одолеваемое чувство не иначе досрочной скорби было настолько беспощадным, словно сквозная дыра в груди наполнялась агонией. Я едва сдерживал вопль, рвущийся наружу. Чёрное дуло. Заяц. Охотник. Пуля, висящая на спусковом крючке. Вот с чем это было схоже.

Окинув меня оценивающим взглядом с головы до пят раз несколько, мужчина открыл подъездную дверь. Совершенно пунцовая девушка, не отнимая взгляда от своих ног, прятала улыбку, поджав губы, и упорхнула в подъезд, спешно перебирая ступени лестницы.

— Беркович, я всё, конечно, понимаю, но вам же не по тринадцать лет, в самом-то деле? Стоите тут, у подъезда зажимаетесь.

Тогда лишь, уловив забавляющиеся нотки в его низком голосе, до конца осознал, что это было совершено по-детски.

— Виноват.

— Родителям привет передавай, — бросил он, заходя в подъезд, и глухо рассмеялся: — Хах, детки, а...

Его смех тихим эхом доносился до меня, пока его не отрезала закрывшаяся подъездная дверь. Но меня мало интересовало, как он всё это расценил. И было не то, что не по себе, было так паршиво оттого, как разрывается что-то внутри — разрывается от противоречий. До слабости в ногах. Даже февральский холод не мог привести меня в чувства и вернуть ясность мыслям.

— Страшно было?

Дикий мороз немедля пустился в пляс по коже, просачиваясь внутрь. Голос, звучание которого было противоестественным. Слишком чист был этот голос, настолько нейтральный и ровный, что определить пол его обладателя не представлялось возможным.

И я прекрасно понял, откуда он исходит — из-за перегородки. Между мной и Чёрным Плащом только бетонный блок, отделяющий вход в подъезд и вход в подвал.

Сердцебиение ускорилось, дыхание замёрзло в лёгких, и я ощутил мощный прилив нетривиального,  неопознанного чувства. Механически, абсолютно нехотя, будто наперекор себе, повернул голову, отчётливо видя чёрный силуэт сквозь четыре, прорезанных в блоке, ромба. Рост его, казалось, метра два, не меньше. Хотя тот, которого я видел днём, ростом был не более моего. Этот же великан. Голова, покрытая капюшоном, склонилась, поворачиваясь на меня и заглядывая в отверстие. Я, всецело увереный, что в тени капюшона кроется костлявая, был напрочь парализован, встретив глаза цвета индиго, что едва ли не горели. Скудный свет фонаря, падая на его лицо, подчеркивал невозможную скульптурность черт, вполне человеческих, но всё же чересчур симметричных.

— А будет ещё страшнее, — произнёс он совершенно бесстрастно, и нечто очень странное затаилось в синих, как море, глазах. Шёпот в моей голове набирал обороты. Сердце принялось ломать рёбра, зайдясь отчаянным стуком. Я вот-вот готов был сорваться с места, спасаясь бегством, но не мог шелохнуться, словно пригвозжданный. И руку пронзили тысячи спиц, — чистая боль вспыхнула в каждой клеточке, заставляя мир померкнуть.

Казалось, я умер.
Картины невозможных событий обрывками проносились в сознании, и если бы не адская боль, я бы поверил в свою смерть. Огромные тела обрушивались на землю, краснокожие, человекообразные, но величиной с гору. Белое, пуховое поле — целая степь до самого горизонта. А там, вдали, три солнца вряд — все разного размера и не светили, только висели в небе, как три розоватых капли в сиреневой воде. Сиреневое небо и лиловые солнца. Птичий клин вонзился в землю. Трещины разбежались паутиной, как медленно разбивающееся стекло.

Город из костей и серого камня.
Горы горящих трупов.
Смрад, кровавые лужи, огонь.
Трель...

Громкая трель выдернула меня из этого ада. Я подскочил, дыша так тяжело, словно мгновение назад за мной гнался поезд. Однако поезда не было, — только я в своей комнате; за окном царила глубокая ночь, и по столу вибрировал телефон.

Дотянувшись до гаджета, не выбираясь из кровати, не глядя, ответил на звонок.

— Да.

— Привет ещё раз, — услышал я робкий тихий голосок. Отняв на миг телефон от уха, посмотрел на дисплей.

Юля.
И время-то было пол-одиннадцатого всего. Мы стояли у подъезда буквально час назад. А как же я... Как я домой попал? Я не помнил, только её поцелуй, и...

— Нет, — ответил я, параллельно с робким вопросом:

— Не разбудила?

Повисла тишина, рушимая только мелкими помехами связи.

Так, мне выходит, всё это приснилось? И не было никакого великана в чёрном? С замиранием сердца осмотрел, наконец, руки, но ничего чужеродного не обнаружил. Как и кусочка памяти, в котором я попал домой, переоделся и даже улёгся почивать, с какого-то дуру. Вообще-то у меня давно уже вошло в привычку поздно ложиться спать.

— Ты извини за отца, если он тебе что-то наговорил.

— Всё нормально, правда.

Юля облегчённо вздохнула, а вереница мыслей из воспоминаний и отрывков снов закрутила аидову карусель в голове. Чувство разрывающей обречённости, безысходности, скорби болело в груди. Я сроду ни за кого особо не страдал. У нас в семье не было никаких трагедий, старое поколение ушло из жизни, когда я был ещё слишком мал для полного осмысления смерти. Те деды, что ещё живы, вроде совсем не собираются на тот свет.

Тот свет, — когда, интересно, я стал задумываться о загробном мире? Я знал столько мифов и легенд о мирах высших и нижних, что верить в рай или ад было, как минимум, глупо. Тем не менее, я вполне мог провести аналогию, будто две сплошные линии, объединяющие все сказания о нижних мирах и всё о высших, не подгоняя желаемое под известное, просто мне, в самом деле, представала аналогия, некая схожесть, ведь всё это астрология, интерпретированная людьми, живущими под одним и тем же небом.

Мы немного поговорили с Юлей, но мои мысли омрачали псевдотеории. А мысли о ней омрачал дикий страх и чувство близкой скорби. Понятия не имел что же это такое с моей головой. Я никогда не был таким параноиком, не было со мной ничего странного, я просто жил, учился, дорожил семьёй и временами думал о хорошенькой, но такой недосягаемой девушке.

И тут — бряк!
Жизнь перевернулась вверх тормашками! Какие-то двухметровые люди в плащах, провалы в памяти, то ли галлюцинации, то ли видения. Отца опять дома не было! И матери, кстати, тоже.

Заглянул в комнату к сестре: та, лёжа на кровати, уткнулась в ноутбук, обсуждая что-то с кем-то по скайпу, тем образом, что мои уши, знававшие множество языков, от этого диалекта русского могучего просто-напросто вяли.

— Эй! — взвизгнула Ксюха, завидев меня, привалившегося к косяку. — Стучаться не учили!

— Где родители?

Раздраженно цокнув, Ксюха вновь уткнулась в экран.

— Ладно, давай, адьос, завтра поговорим.

Закрыв ноут, она сложила на него руки.

— Мама во вторую сегодня, забыл что ли? Отец в части, опять до ночи — звонил недавно.

— Есть курить?

У Ксюхи от этого вопроса зенки из орбит вылезли.

— Чего?

— Ой, да ладно, а-то я не знаю.

— Я думала, ты не куришь.

— Я тоже.

Фыркнув, Ксюха слезла с кровати и нырнула в верхний ящик комода. Швырнула мне пачку сигарет.

— Спортсменка...

Следом швырнула в меня комом из носков, но я оказался проворнее, и ком угодил в коридор. Ксюха, ворча, поплелась подбирать разметавшиеся по полу носки, а я, стянув с полки в прихожей отцовскую зажигалку, пошёл на площадку.

— А ты чё такой загруженный-то? — спросила Ксюха вслед, когда я переступал порог. Я, видимо, и правда был жутко угрюмым, она обычно не интересуется моим настроением.

Обернулся на сестру, что с каким-то подозрением взирала на меня, скрестив руки на груди.

— А тебе давно кошмары снились? — ответил я вопросом на вопрос. Ксюха недоверчиво скривилась. — Вот-вот. Лучше не спрашивай.

Выйдя на площадку, уселся на холодную бетонную ступеньку. Прикурив сигарету, ощутил давно уже забытую горечь никотина. Едва не закашлялся, всё же эксперименты с сигаретами дальше баловства никогда не заходили.

— Ситри... Ситри...

Эхо в подъезде множило мой тихий голос, а я всё крутил в голове это слово, в попытке отыскать аналоги, и, в силу моих знаний, их было чересчур много, настолько, что голова кругом. Всё пытался вспомнить девушку из сна, но её лицо никак не хотело всплывать в памяти. Белая туника была достаточно странной. Если взять исторические тенденции моды, так сказать, то это весьма походило на одежду древнего мира, подобные одеяния можно было бы даже отнести к древнему востоку, но фасон всё равно был странным. Может, мне представал какой-нибудь другой мир? Или я просто круто спятил?

Выкинув сигарету, даже не докурив, вернулся в квартиру. Ощущение чего-то крайне паршивого витало в воздухе гнетущими парами с оттенком меди. Заварил себе кофе, желая скорее отбить этот въевшийся в рецепторы запах, нежели взбодриться. Уселся за комп. В интернете, по запросу «Ситри» выскочило такое, отчего я, поперхнулся и, пытаясь прокашляться, сам от себя не ожидав, выругался:

— Серьёзно, чёрт?