Скрижали

           

Вторничным днём я возвращался из института в весьма приподнятом настроении. Все материалы для диплома находились, как по щелчку. Я с головой погрузился в работу, даже спеша домой сквозь солнечный день, крутил в голове подборку документов для части доклада. Всё гадал, как комиссия отреагирует на мою дипломную работу. Одолевало волнение, хотя до защиты было ещё полно времени.

Всё так удавалось и складывалось, что даже не верилось. Я уже и позабыл про эпизоды странных явлений, списывая всё на переутомление. Устал, правда, смертельно, однако остановиться было выше моих сил. Я очень хотел достигнуть намеченной цели, ведь если всё удастся, уже этим летом я поеду с археологической экспедицией в Алтайский край. Группа уже набрана, и от меня требовалось лишь предоставить документ организаторам, подтверждающий мою специализацию. А я — специалист по «мёртвым» языкам, по древним, почти уже всеми забытым: от шумерского и древнего иврита, до народных северных диалектов.

Витая где-то в эмпиреях, не сразу даже расслышал девичий голос позади. А обернувшись, пропал.

Юля.
Короткий пуховик трапецией, открывал ножки в плотных колготках. Стуча маленькими каблучками полусапожек, она юной нимфой приближалась ко мне, как весна. Где-то на краю сознания крутилась мысль, что колготки-то с платьем носить не по погоде. Но только где-то на краю.

Пышные каштановые с медным отливом кудряшки по плечи легко парили от её шага. Песочно-карие, янтарные в свете солнца глаза, в обрамлении густых ресниц, смотрели только на меня. Немного курносая, немного посыпана веснушками. Совсем чуть-чуть. Ни грамма лишней косметики на лице. Сама улыбается так, что никакой косметики и не надо. В мире существуют тысячи девушек куда красивее и статнее, но именно она была способна останавливать мой мир.

— Клим! Я тебя зову-зову, а ты и не слышишь! — почти обидчиво заявила Юля, и от её голоса с небольшой хрипотцой в тембре сердце совершило кульбит. «Мда, хреново дело...» — только и подумал я, в точности зная, чем грозило это случайное столкновение. — В наушниках, что ли?

— Эм, нет, — промямлил я, мысленно высмеивая свою дурацкую реакцию и себя вкупе.

«Как красноречиво! Мастерский оратор. Браво! Аплодирую стоя! Прям, великий Цезарь, ничего не скажешь...» — и мог бы сколько угодно уничижать самого себя, но это ничего не меняло. Я не то чтобы терялся в присутствии девушек... Только в её присутствии, если честно. Нет, серьёзно, мне словно вмиг становилось пятнадцать рядом с ней: сразу в горле пересыхало, язык заплетался, руки тряслись, — кошмар, одним словом.

Юля протянула мне блокнот.

— Ты на остановке обронил.

— Ох... — поджав губы, забрал свою записную книжку из её руки и как-то неуклюже кивнул. — Спасибо.

Некий Лёлик в моём подсознании врезал мне по морде: «Хватит мямлить, твою мать!

— Пожалуйста, — улыбнулась Юля. — Больше не теряй. Ты домой?

Я ещё раз кивнул, не в силах побороть неловкую немоту, и мы свернули с тротуара в нашу подворотню.

— А я маму твою сегодня видела, — сказала девушка, пытаясь поймать мой взгляд. — В магазине.

— Да? Понятно.

Ну, тогда-то, действительно стало понятно, почему в свои двадцать с гаком, я один был, как сайгак.

— А ты чего такой хмурый? Случилось что-то?

— Да нет, просто... за-задумался.

Вот и что со мной за проблема такая? Я же вовсе не был забитым, замкнутым, вроде, тоже, не настолько, по крайней мере. Как-то же я с одногруппницами общался? Да ещё и на латинице какой-нибудь! А тут, прям, напасть, не иначе...

— Я слышала, Лёня ногу сломал, — как-то осторожно сказала Юля, привлекая моё внимание, и многозначительно добавила: — Вообще, весь двор, кажется, слышал. Он в эпитетах не стеснялся.

Взглянул на девушку, улыбнулся, чему Юля, по-моему, очень обрадовалась.

— Забавно так, прям напоминаешь, когда улыбаешься.

— Идиота? — брякнул я, не подумав. А сам уловил занятную мысль в голове, когда она Лёлика помянула.

Смеясь, Юля слегка пихнула меня в плечо:

— Ну! Почему сразу идиота? — она тихонько взвизгнула, чуть поскользнувшись на обледеневшем участке, и в следующее мгновение хрупкая рука вцепилась в мой локоть. А мои руки среагировали на удивление скоро, подхватив девушку за талию, помогая удержать равновесие. И, кажется, мне удалось её смутить. Впрочем, мне и себя удалось.

Лёгкий, тонкий аромат сандала, исходящий от девушки, сладким шлейфом окутал меня, навязывая желание ощутить этот запах ближе. Гораздо ближе. Что ж... на лицо абсолютное отсутствие личной жизни.

— Так давно не виделись, что кажется ты, прям, повзрослел. А когда улыбаешься, на отца похож, — сказала Юля, крепче схватившись за мой локоть, и смотря под ноги. — Точно-точно — прям, одно лицо!

Никогда не прекращал изумляться этой девушке. Какая-то детская непринуждённость всегда витала в ней, всех вокруг неё, заставляя чувствовать радость и трепет. Всегда жизнерадостная, сочувствующая, неунывающая. Лишь в минуты слабости, когда болезнь требует инъекцию препарата через ингалятор, я замечал грусть и раздражение в её янтарных глазах. Это всегда меня несколько странным образом коробило. И вообще не по себе становилось, когда и рад бы помочь, да только не можешь ни черта. Мне словно было больно за неё.

— Думаешь?

— Вы, вообще, с ним очень похожи, — закивала она утвердительно.

— Наверное.

Не сказать, что батя мой слыл писаным красавцем, но было в нём что-то располагающее к себе. Добрый взгляд с задорным огоньком в карих глазах, от чего они походили на две бусины. Улыбка редко когда сходила с его лица и скидывала ему лет, эдак, десять. Быть молодым удальцом в пятьдесят с гаком — малодоступная роскошь, но он им был по натуре. В этом мы, конечно, решительно не совпадали: я напротив словно бы стариком был в двадцать два.

Мы добрались до Юлиного подъезда, мне до своего оставалось с пару десятков шагов. И много больше, чем шаг длиною в вечность, чтобы предложить. Два билета, у Лёлика же прогорали два билета на концерт! «Чёрт! Придурок! Хватит мяться, просто предложи! В лоб же она тебе за это не даст!» — наперекор желанию мне что-то внутри зачитывало диатрибы, не суйся, мол, дурак, с суконным рылом в калачный ряд чай пить.

— Ладно, пока Клим, — легко улыбаясь, девушка отпустила мою руку. — Ещё увидимся!

— Юль!

Только окликнув, понял, что зря храбрился. Стоило глазам цвета янтаря поймать мой взгляд, как вся решимость рухнула, будто Римская империя. «Да почему так-то?!»

— Слушай, а как ты относишься к музыке?

Я так неожиданно это выдал, что удивился сам себе. Словно за верёвочку, какую, дёрнули. Улыбка девушки стала шире, проясняя маленькие ямочки на щеках, от которых можно помереть с умиления.

— Категорически положительно.

— А к рок-музыке?

— А к рок-музыке — в особенности.

***

Столько энтузиазма к рок-музыке, я клянусь, в жизни не испытывал. Лёлику, я, правда, не сообщил, на кой мне сразу два билета. Вообще, я не то чтобы соврал, просто сказал, что возможно не один пойду. Так-то я реально не один пойду. Но Лёлик, зная мою затворническую натуру, даже расспрашивать особо не стал и едва ли не на костылях выгнал меня с двумя билетами на концерт. Однако улыбался друг весьма хитро, понял, видать, что с девушкой пойду, хоть он никогда бы даже не подумал, что это за девушка.  Для него не секрет, что я с детства особым образом относился к Юле. Нет, само собой, мы были детьми, тем более Юля была помладше, но годам, наверное, к десяти, я стал ловить себя на мысли, что я, и в самом деле, веду себя с ней иначе, чем с остальными. Я, конечно же, старался этого не показывать, но чем старше мы становились, тем яснее я понимал, что она мне более чем симпатична. Не знаю, что это было, или же знал слишком отчётливо, но не хотел обманываться. Или уж тем более сталкиваться с неоправданными ожиданиями лоб в лоб.

Однажды, помнится, приглашал Юлю в кино, то было ещё в выпускном классе, но она отказалась. Может оттого, что у неё действительно не было времени, может, во мне дело, но с тех пор зарёкся от таких к ней предложений, думая, что кроме отказа, в подкреплении какого-либо оправдания, ничего более не услышу. Детство кончилось, дворовая компания, в которой мы общались, разбрелась, каждый в свой базар житейской суеты, и редкие пересечения, такие, как давешняя наша встреча и периодические переписки в сети — вот, собственно, и всё общение.

Всю оставшуюся неделю, провёл как на иголках. Мозг даже отключился от учёбы. Впрочем, я вполне мог себе это позволить, заблаговременно работая на износ последние пару лет. Я находил в этом... смысл жизни? Не уверен, но мне всегда нравилось то, что я делал, разве не это главное? Я, в принципе, учился всегда охотно, за вычетом точных наук, правда. С цифрами у меня как-то не заладилось, в этом меня всегда Лёлик выручал — уж у того с цифрами всё гладко, как на обледенелых тропинках нашего двора.

Вечером долгожданной субботы я всё крутился у зеркала, то так причёсывая пшеничную копну, то эдак. Вообще, это Лёлик подбил меня немного отпустить волосы. У меня, дескать, лопоухость шибко в глаза бросается. Впрочем, что уж там — бросается. Уши только мне в семье от бати перепали, Ксюхе Фортуна улыбнулась, она хоть и похожа больше на отца, да уши таки не торчат в разные стороны.

Интересно, что вроде оба в отца, а глаза мамины — зелёные. Причём у меня ярче, чем у Ксюхи, за что та, видимо, затаила на меня обиду. «Почему это у тебя нормальные глазища, а у меня болотные какие-то?» — на что я по обыкновению, урезониваю Ксюху, мол: «Зато скажи спасибо, что у тебя уши не как у Дамбо!»

И всё равно ей завидно, словно. Хотя, что меня удивляет? Переходный возраст плюс разбитое сердце — её, кажется, вообще всё кругом раздражает. А если вдруг прыщ выскочит — хана всем! Вымещает ненависть на весь белый свет! В некоторые дни лучше и вовсе ей на глаза не попадаться...

Я свой переходный давно уже миновал, а ничего толком и не изменилось. Как был гадким утёнком, так и остался. Нет, прыщи-то прошли, и бриться по утрам приходится, но сказать, что я, прям, возмужал к двадцати двум годам...

Тут, на днях, когда обещался Лёлику с пивом прийти, мне его даже не с первого абцуга продали. В ларьке нашем сменилась продавщица, а паспорт я с собой не ношу. Пришлось в соседний двор тащиться за «витаминами» другу. Вот так вот. Лёлик долго с меня угорал.

В общем, поправил ворот толстовки, проверил в сотый раз за час белую футболку на наличие пятен. Вернул очки в чёрной оправе на место... Вот и толку, что глаза яркие? За очками не видать ни черта.

Махнул, в общем, на себя рукой, чистый, бритый, да и ладно. Как любит выражаться батя: «Мужчина не обязан быть краше обезьяны».

Обуваясь в прихожей, услышал шорох и даже не сразу обратил внимание, только когда вспомнил, что родители на работе, а Ксюха ещё не вернулась со склона. А потом коварно подкравшийся шум стал яснее, и я понял окончательно, что это вновь началось. Затягивая шнурки зимних кроссовок на плоской подошве, внимательно вслушивался в шипящий лейтмотив. И что-то, прям, закололо левую руку в предплечье, аж мочи не было терпеть. Зачесался, а зуд, покалывание и прямо жжение какое-то, будто по венам текло. И шёпот стал нарастать. Светильник в коридоре часто-часто заморгал, в зале заорал телевизор. Я, не сознавая, что вообще творю, словно не в себе, реактивно задрал рукав, готовый расчесать руку до крови, лишь бы унять эти ощущения...

Потрясение дало мне буквально под дых.

Я обмер.

В зале что-то издало слабый хлопок, и свет вырубился мигом. Весь. Квартира погрузилась в кромешную тьму и звенящую тишину.

А я пошевелиться не мог.

Без понятий, сколько я простоял каменным изваянием посреди коридора, но отмерев, наконец, в состоянии между шоком и паникой, едва ли не на ощупь нашёл выключатель. Щёлкнул — но свет не загорелся. В нервном порыве пощёлкал ещё раз пять, держа левую руку навесу перед собой.

У самого микроинсульт, походу.

Глаза мало-мало привыкли к темноте, и я с раболепным ужасом рассматривал левую руку, как чужую. И даже во мраке вокруг, отчётливо видел витые узоры на коже, будто чёрные тлеющие татуировки.

Пулей сорвавшись в комнату, в темпе перерыл ящики стола в поиске фонарика. Отыскав, подлетел к окну, сорвал с себя толстовку. Освещая руку, просто не представлял, в ясном ли я сознании или давно уже нет.

От самого плеча по коже ползли мелкие чёрные узоры, словно выжигаемые незримым художником. Расползались прямо на глазах, и шум-то в голове имел один с ними темп.

«Заволокло небо полчище тёмное...

И камнем вниз...»

Будто ветер промчался в ушах, оставляя слова.

Я сошёл с ума. Узоры, неизвестными письменами, оплетали кожу почерком безумия. Вены вздулись, и пульсация отдавалась в голове. Ощутил, как поднималась температура, казалось, со скоростью градус в секунду, исходя от руки, жар, кровью бурля по артериям, растекался по всему телу. Тяжёлое дыхание, вырываясь из лёгких, оставляло запотевшее пятно на холодном оконном стекле. Как во сне, я наблюдал за витыми угольными строчками, заполоняющими руку, а самого трясло, как бродячую псину на морозе. Я весь взмок, мне срочно нужен был воздух, стены, словно меня душили. Зажмурился, а когда распахнул глаза, ослеп от света.

Своды были кристально прозрачными вокруг, и усеяны подсвеченными изображениями, символами, целыми столбцами неких писаний. Очертания гор едва проглядывались сквозь стёкла. Руки, словно бы мне не принадлежащие очень ловко мелькали поверх голограмм, а я сам мог лишь безропотно наблюдать за тем, как скоро сменяются изображения и символы.

— Наверное, — грянул мелодичный хрустальный голос позади, — огромное искушение иметь доступ к сокрытому.

— Пожалуй, — ответил я совершенно чужим голосом и, всматриваясь в отражение абсолютно незнакомого лица, заприметил нечто белое за спиной, однако внимание переключилось на странный звук, будто срежет стали, трение металла о металл. Хотел было разглядеть того, кто застыл за спиной, но отражение покоробилось, когда за стеклом промелькнули две стремительные тени. Все подсвеченные изображения разом угасли, оставляя лишь непроницаемо матовое стекло вокруг, а затем всё погрузилось во мрак моей комнаты.

— Сын, ты дома?

Я уронил фонарик, не ожидав голоса матери в коридоре. Горло, словно засыпало асбестом.

— Да, мам, — отозвался я через силу, хрипящим голосом, и прокашлялся, полностью ожидая увидеть облако белой пыли. Лишь после этого, поднимая с пола фонарик, сумел предупредить: — Осторожно, света нигде нет.

— Я знаю, вообще, везде в районе перебои какие-то...

Мама говорила что-то ещё, а я не в состоянии был её слышать. Шелест унялся, и начертания исчезли, будто бы в кожу впитались, оставляя лишь слабый зуд. Обхватив руками подоконник, прижался лбом к ледяному стеклу. Кругом непроницаемая тьма, я давненько не видал такой дегтярной черноты, обычно даже ночью еле звёзды видать от городских огней. И ведь только зимний вечер, а небо, словно громадная бездонная чернильница, перевёрнутая вверх дном, и вот-вот готовая пролиться, отчего жар сошёл на нет под натиском лютого мороза хладных уз Фобоса.

Загорелся свет. Тёмное железобетонное царство плавно озарилось: прояснело небо, подёрнувшись лиловой поволокой, словно тончайший шёлк воспарил над крышами.

Переведя взгляд вдаль, подспудно ожидая увидеть людей (или нелюдей) в чёрном на соседней пятиэтажке, даже мимолётно изумился, никого не обнаружив.

На ватных ногах, совершенно вне тела и вне себя от потрясения, вышел в прихожую, натягивая толстовку. Хотя, честно признаться, не думаю, что на коже, в самом деле, было что-либо. Я, кажется, по фазе двинулся. И мне реально сталось страшно, просто необъяснимый экзистенциальный ужас заполнил разум, пока я обдумывал шансы на попадание в дурдом. И шансы-то были стопроцентными.