3.
Посреди высокой синеватой травы застыла девушка. Смотрит в небо беспокойным взглядом и всё взывает:
— Ситри! Где вы? — отчаянно кричит она в небеса, — Сэт!
Голосок тоненький, жалобный, и слёзы дрожат в каждом слове, девушка всё молит откликнуться, кружась на одном месте и взгляд не отнимая от небес.
Туника, цвета топленого молока, подпоясана красной лентой, подол цепляется за сухую траву.
Златоперый рассвет заволокло дымом. Два солнца висят над землёй — одно на востоке, другое на западе.
Огнём заполонило плывущую даль.
— Помоги...
Зарыдав, девушка опала на колени, отчаянно взывая...
Мягкий саван, белее снега белого, объял хрупкие плечи и рассеялся дымом. Всё наполнилось туманом, плотным, как вата. Сияние лазурных огней просачивалось из глубин облаков.
— Где твой разум? — эхо троило стальной голос, он звучал словно отовсюду: — Может быть, здесь? Или там? Тут, быть может?.. Эй, кто-нибудь видел разум этой сумасбродки? Умишко, маленький такой, с частицу света размером.
— О, да прекрати ты! — звонкая каденция, вполне могла резать туман вокруг идеальной частотой звучания.
Движение сияния в хлопковых недрах подсвечивало фигуры: крючковатые, высокие... Они кружили, будто в танце. Раздался громогласный металлический лязг. Искры фейерверком рассыпались в тумане.
— Это разумно, по-твоему, привлекать гаргов?
Скрещённые мечи, чётко вырисовывались в руках двух теней в белом дыму, — рослой и внушительно пониже.
— А что я должна была делать? Огонь стремился сожрать целый город! Чужой огонь! Они бы не справились с подобной силой.
Выпад, — и с лязгом выбились искры из двух клинков. Плавные, но юркие скольжения теней рисовали поединок на мечах, не насмерть и без особого стремления к победе.
— Это выйдет боком, помяни моё слово. Гаргам, если ты запамятовала, неспроста пути на терру отрезаны.
— Они и призваны были неспроста.
— Тобой. И тобою же были изгнаны. Ошибка номер... сколько ты их там допустила? Напомни-ка мне, а-то я уже со счёта сбился.
— Это совершенно неважно теперь. Содеянного не воротишь. Я совершила единственно верный шаг. И хватит об этом!
— Твой шаг в сторону всем выйдет боком, вот увидишь. Сама знаешь, к кому они примкнули.
— Чушь несусветная. Они в альянсе.
— Если бы только это...
«Рота, подъём!» — прорвался крик в полотно сновидения, и развенчался грохотом.
Открыв глаза, понять ничего не мог — валялся на полу, затылок болел, и Ксюха в дверях стояла, заливаясь:
— Ну, ты и лошара, бро!
Чёрт, я, походу, с кровати упал и, судя по всему, не без помощи кровной.
— Тьфу ты, халепа...
Сел, потирая ушибленную голову, руки с колен свесил, а сам не в зуб ногой, никак очнуться не мог. Снилось что-то, и девушка в белом перед глазами стояла, и бой на мечах... Что к чему? Однако мне частенько сниться всякое непонятное, всегда очень красочно. Начитаешься какой-нибудь истории, да мифологии, — и не то приснится...
— Ты чего меня подняла, воскресенье же?
— Поднимают некроманты нежить, а я разбудила, — нагло парировала сестрица. — Тебе друг твой поехавший звонит, раз пятый уже.
— Не звóнит, а звони́т, — исправил я машинально и завалился на спину, подложив ладони под голову.
— Ох, и правда, что за моветон! Окстись, бро, со своими протекциями! Так, чё этому придурошному-то сказать?
Приподнявшись на локтях и, рассеянно смотря на Ксюху, тогда лишь обратил внимание на трубку домашнего телефона в её руке.
— Я Вам, Аксинья Пална, мыло в рот засуну в один день...
Показав мне фак, малая перебросила телефон в мои руки и удалилась из комнаты. Ну, не зараза ли?
— Доброе утро... — вздохнул я, поднося трубку к уху.
— А мыло-то засунь, а-то глянь, совсем девка охамела, — оторопело отозвался Лёлик на том конце провода. — Это надо ж — я-то придурошный!
Поднявшись на ноги, подцепил с компьютерного стола очки и наручные часы. Полседьмого утра...
— Ну, не без этого... — пробормотал я. — Так, ты чего мне названиваешь в такую рань?
— Беда, чувак... Я ногу сломал, — вздохнул Лёлик.
— Кому? — спросил я, сонно потирая лицо ладонью, и тотчас получил звуковой удар прямо в ухо.
— Чего?! Ты там проснись, блин! Кому... Себе, ёлы! — пришиб меня новостью друг; я аж чуть дужкой в глаз себе не угодил, надевая очки. — А кон уже на будущей неделе, прикинь? А я в гипсе до конца марта, вот и как так жить, спрашивается?!
— В смысле, погоди... Сломал? — решил прояснить, не ослышался ли я. — Как?
— Как... Как?! — завопил он резко. — В магаз, мать вашу, за хлебушком сходил! На льду здякнулся так, что хруст кости весь массив, кажись, услыхал!
В фатальной непрухе Лёлика смешного мало, конечно, но меня от его возмущений просто согнуло пополам в приступе смеха.
— А чё ты ржёшь-то?! Чё ты ржёшь?! Типы эти последний кон тут дают — и всё! Они всем скопом в Питер укатят! Насовсем, мать твою!
— Так, ну, ты мать мою не приплетай, — потешался я, стараясь звучать серьезно, — она не виновата, что ты под ноги не смотришь. Подумаешь, что они больше не приедут? Они же катаются в туры по городам, вот и...
— Это когда ещё будет! Короче, Клим, не в падлу, сходи один, а?
— Да я, собственно, переживу.
— Чего ты переживёшь? Я говорю, сходи на концерт, альбом мне хоть подпишешь! — причитал Лёлик. — А то они, мать их, раскрутятся, потом шиш у них автограф урвёшь...
— Ладно-ладно, схожу я, только заткнись, пожалуйста, — попросил, подходя к окну. У меня башка начинает трещать, когда Лёлик принимается истерить по любому удобному поводу. Нервный он, слегка.
— Чувак, я те по гроб жизни! Я те клянусь! Блин, реально выручил...
В общем, поток благодарностей сыпался на меня ещё минут пять, пока Ксюха не потребовала телефон, мол, мобила разрядилась, а ей позвонить срочно надо. Знаю я это «срочно». Сейчас как зацепятся языками с каким-нибудь фриковатым сопляком, про «борды», да про «Блинк» — и на три часа.
Какие-то помехи на линии взялись искажать заливистый голос друга, и я поспешил с ним распрощаться:
— Ладно, Лёлик, прекращай распинаться, позже будешь благодарить. Я к тебе зайду вечерком. Витаминов принесу.
— Ага, давай, чувак, заваливай! — согласился Лёлик. — Но лучше, пивка.
— Ну, так и я не... не об апельсинах... — пробормотал я, запинаясь. Вид из окна меня несколько настораживал.
На крыше пятиэтажки, супротив нашей, двое людей стояли у парапета. Телефон выпал из ослабевших пальцев, когда я присмотрелся.
Чёрные мантии.
Два силуэта, человеческих очертаний, в чёрных плащах с капюшонами. Ни лиц, ни рук, ничего не было видно. Но пропорции... они головы так на две казались выше любого человека.
Люди, снующие во дворе, не смотрели вверх, потому не видели их, а может, вообще не было никого на крыше.
Подстёгнутый необоснованным, не иначе каким-то первобытным страхом, я проделал шаг от окна, неотрывно смотря на две неподвижные фигуры.
«Кажется, я сбрендил, — думалось хаотично. — И едва ли мне кажется... Как есть рехнулся!»
Версия подтверждалась с неимоверной скоростью, ибо на крыше девятиэтажки за домом, я заметил тёмное пятно. Такой же смутный силуэт было видать на радиобашне, на самом её пике, в порядке полукилометра отсюда.
В голове зашелестело, зашуршало многоголосие, которое мне уже доводилось слышать, но в этот раз гораздо громче и отчётливее.
Машинально схватился за голову, словно предчувствуя боль, но ничего подобного, — только ощущение не из приятных, словно циркуляция какая-то.
Это походило на речь.
Но тарабарщина упорно шумела, будто профилактика эфира, не позволяя понять, что это за язык.
Стоя посреди комнаты, боясь моргнуть и, смотря в окно, уверен, как олень на фары автомобиля, стянул очки и ущипнул себя за переносицу, как будто это должно было помочь.
Стало слишком светло и, когда я, по наитию, поднял голову, лопнула лампочка, разметав мелкие осколки. Лишь каким-то чудом успел закрыть глаза, но почувствовал, что веки оцарапали частички тонкого стекла. Сам не понял, как оказался на коленях, всё ощупывал глаза, смотрел на ладонь, но крови не обнаружил — видать, не сильно зацепило.
Из трубки телефона на полу, переплетаясь с хрипом и треском, доносилась чеканка слов, стальным голосом:
«Твоя беспечность... становится опасной... Такие выходки неприемлемы, с ходом не шутят!..» Всё вмиг оборвалось, превращаясь в один сплошной зуммер. И Лёлик, явно, повесил трубку, прежде чем телефон выплюнул эти обрывки фраз, — голос сто процентов не принадлежал моему другу. «Помехи на линии и только», — находил я объяснение, вполне меня устраивающее. Хоть и узнал этот голос, его я слышал во сне, и, по-правде, чувствовал себя героем дерьмового фильма ужасов. Тем самым персонажем, который толкует происходящее по удобным ему законам, когда всё давно уже летит под откос, а явления далеко за гранью объяснимого.
Шум в ушах угасал, отдалялся, пока и вовсе не исчез. Я поднялся на ноги, не ощущая ни слабости, ни головокружения, будто и не было ничего. Подобрал очки. Но как бы ни всматривался в окно, никого более не видел — четырёх силуэтов и след простыл. И так жутко стало, аж волосы дыбом. Холодок по спине пробежал, рассыпаясь неприятными мурашками на коже. Дыхание отяжелело, сердце заколотилось в груди, как заведённое — ощущение на грани с паническим. Решительно неприятное.
Это что ещё такое было?
Совершенно обескураженный, просто сбитый с толку, как мешком пыльным огретый, оглядел пол, усыпанный осколками. Задрал голову и чуть было не сел, где стоял. Патрон лампочки остался в гнезде, лопнуло только стекло, а вот вольфрамовая нить была целой.
«Египетская сила, — только и мог я беспомощно диву даваться, — что ещё за фортель спозаранку?»
А когда перевёл взгляд на выключатель, то и вовсе твёрдо для себя решил, что надо бы сводить свою мозговитую головушку в соответствующее её состоянию учреждение.
Выключатель в положении ВЫКЛ.
Лампочка не работала, но взорвалась, или... Слегка наступил босой ногой на осколок. Чёрт, настоящий! Впился, по крайней мере, как натуральный, на плод воображения мало похож. «Может, какой-нибудь скачок напряжения? Я с физикой не особо дружу, конечно, но всякое, наверное, бывает», — наивно думалось мне.
Я, вообще, был чертовски наивным, на вещи смотрел под одним углом — под безопасным, положившись на единственно верный принцип — рациональный. В каком-то смысле я был консерватором, поскольку ни в чём и никогда не брал во внимание никаких альтернатив, доверяя лишь тому, что являлось фактическим. Да, своеобразная узколобость была мне присуща, что уж там. Только вот, в то утро я ещё и не представлял, сколь сильно я заблуждался в течение всей своей недолгой жизни. Фактом это стало позже, когда реальное изменило форму и всё сущее упразднилось.