Мой Паучок

Холодный ночной воздух ударил в лицо, едва Питер и Мэтт покинули пределы кондиционированного пентхауса Фиска. Ощущение полета, которое обычно приносило Питеру чувство свободы и легкости, в этот раз было пропитано тревогой. Одной рукой он мертвой хваткой вцепился в Мэтта, другой – выстреливал паутиной, цепляясь за выступы небоскребов. Под ними расстилался погруженный во тьму Нью-Йорк. Электромагнитный импульс Уэйда сработал безупречно: Манхэттен напоминал гигантское кладбище из стекла и бетона, где лишь редкие огни фар патрульных машин разрезали густой мрак. Сердце Питера колотилось о ребра, как пойманная птица. Страх, что он мог потерять всё, смешивался с яростным удовлетворением от того, что папка с документами теперь была у него. Он чувствовал её вес – бумажный эквивалент бомбы, способной разнести империю Фиска.

— Питер, – голос Мэтта донесся сквозь свист ветра, — ты слишком напряжен. Дыши. Мы почти на месте.

Питер лишь крепче сжал челюсти. Дышать было трудно. Ему казалось, что каждый взгляд из окон домов, мимо которых они проносились, принадлежит шпионам Кингпина. Паранойя пускала корни глубоко в сознании. Ему хотелось сорвать маску и убедиться, что Уэйд действительно в безопасности, что его голос в наушнике – не галлюцинация, вызванная звуковой пушкой.

— Эдит, – позвал он, — статус Уэйда. Снова.

— Биометрические данные Уэйда Уилсона стабильны, Питер, – отозвалась ИИ. — Он находится в убежище. Зафиксирована повышенная активность коры головного мозга – вероятно, он ругается в монитор.

Питер невольно улыбнулся под маской. Это была единственная теплая мысль в этом ледяном хаосе. Они приземлились на крыше старой типографии, расположенной в трех кварталах от Таймс-сквер. Здесь их уже ждали. Люк Кейдж и Джессика Джонс выглядели так, будто только что прошли через мясорубку: одежда в клочьях, на лицах – кровь.

— Вы вовремя, – Джессика сплюнула кровь на гравий крыши и кивнула на огромные экраны Таймс-сквер, которые медленно оживали, запитываясь от резервных генераторов Фиска. — Он вот-вот начнет свою проповедь.

Питер опустил Мэтта на ноги и вытащил документы. Пальцы в перчатках слегка подрагивали. Он чувствовал огромную ответственность – не ту, о которой говорил дядя Бен, а какую-то физическую, давящую на плечи многотонным грузом.

— Нам нужно подключиться к главному серверу вещания, – сказал он, глядя на друзей. — Уэйд не сможет сделать это удаленно, Фиск заблокировал порты. Кто-то должен вставить передатчик прямо в распределительный щит под сценой.

— Я пойду, – Люк сделал шаг вперед, но Питер покачал головой.

— Нет, Люк. Ты и Джессика нужны здесь, чтобы сдерживать «Стражей». Они окружат площадь, как только поймут, что происходит. Мэтт...

— Я буду твоими ушами, Питер. Я услышу каждое движение охраны. Иди.

Питер кивнул. Он чувствовал их поддержку как невидимую сеть, натянутую под ним. Это не была битва Мстителей – здесь не было фанфар и аплодисментов. Это была грязная, подпольная война за право называться людьми в городе, который пытались превратить в ферму для монстров.

Он спрыгнул с крыши, растворяясь в тенях. Двигаясь по стенам домов, Питер наблюдал за Таймс-сквер. Площадь была забита людьми, которых согнали сюда обещаниями безопасности и бесплатной еды. В центре возвышалась сцена, залитая ослепительно белым светом софитов. На ней уже стоял Уилсон Фиск. Даже с такого расстояния он казался несокрушимой горой плоти в идеально сшитом белом костюме. «Он выглядит как спаситель», – подумал Питер, прилипая к вывеске над входом в метро. — «И люди верят ему, потому что им страшно». Ему тоже было страшно. Но этот страх больше не парализовал его. Он трансформировался в нечто иное – в холодную ясность цели.

Он пробрался под настил сцены, используя свои способности, чтобы двигаться абсолютно бесшумно. Тело само подстраивалось под пространство: каждый вдох – рассчитан, каждое движение – выверено. Над ним глухо скрипели металлические балки, по полу сцены отдавались тяжелые шаги. Вокруг сновали охранники – их тени мелькали между прожекторами, слышался лязг оружия, короткие сухие команды и обрывки переговоров по рации. Всё здесь было пропитано напряжением и властью.

Питер нашёл распределительный узел – массивный, грубо замаскированный под часть сцены. Провода тянулись от него, как вены, питая свет, звук и весь этот фарс.

— Уэйд, я на месте, – шепнул он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— О-о-о, мой сладкий хакер! – голос Уэйда в наушнике взорвался радостью. — Вставляй свой передатчик в мой разъем. Боже, как это двусмысленно звучит, я сейчас кончу от возбуждения! Давай, Питти, соединяй нас!

Питер закатил глаза, но послушно воткнул флэш-накопитель в порт.

— Пошел сигнал, – отрапортовал он. — Эдит, начинай загрузку.

— Загрузка данных... 10%... 20%... – голос ИИ звучал ритмично, как метроном.

И в этот момент над его головой, всего в паре метров, раздался громовой голос Фиска, усиленный динамиками. Он был низким, уверенным, тяжёлым – таким голосом не просят, таким приказывают верить.

— Жители Нью-Йорка! Мы видели, как те, кого нам навязывали в качестве героев, принесли хаос, страх и разрушение в наш дом!

Толпа отозвалась ревом. Питер почувствовал, как этот звук прокатывается сквозь сцену, через металлические опоры, по его позвоночнику. Вибрация отдавалась в груди, заставляя сердце сбиваться с ритма.

— Нас убеждали, что маски – это защита, – продолжал Фиск. — Что безответственность можно назвать подвигом. Что разрушенные кварталы – допустимая цена за чью-то «свободу»!

Он сделал паузу. Умелую, выверенную. Толпа затаила дыхание.

— Но я спрашиваю вас… – голос стал тише, почти доверительным. — Сколько ещё мы должны терпеть? Сколько матерей должны хоронить своих сыновей? Сколько детей – засыпать под звуки сирен?

Питер сжал кулаки. Его мутило. Не от слов – от того, как легко они находили отклик.

— Загрузка данных… 35%… 40%…

— Я не герой. Я не ношу маску. Я не прячусь в тени. Я – человек, который взял на себя ответственность.

Люди снова взревели. Кто-то скандировал его имя.

— Я обещаю вам порядок! – рявкнул он. — Закон! Безопасные улицы! Я обещаю, что страх больше не будет править этим городом!

Питер стиснул зубы так сильно, что челюсть заныла. «Ложь, – хотелось закричать ему. — Это не порядок. Это клетка».

— Те, кто скрывается за масками, называют меня тираном, – в голосе Фиска зазвенела сталь. — Но разве тиран – это тот, кто защищает свой город? Или тот, кто разрушает его, а потом исчезает, оставляя нас разбирать завалы?

Питер почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Он прекрасно знал, о ком идёт речь. О нём. О таких, как он.

— Сегодня, – медленно произнёс Фиск, — мы сделаем первый шаг к будущему без хаоса. К будущему, где больше не будет самозваных богов в трико!

— 50%... – продолжала Эдит. — Питер, я фиксирую попытку контр-взлома. Система безопасности Фиска обнаружила вторжение.

— Уэйд? – встревожился Питер.

— Вижу их! – голос Уэйда стал жестким. — Эти компьютерные черви пытаются выкинуть меня из системы. Но они не знают, что я использую алгоритм «Хаос-9000»! Держись, малыш, я их задержу!

В этот момент под настил ворвались двое «Стражей». Они использовали тепловизоры.

— Он здесь! – крикнул один, вскидывая винтовку.

Питер не стал ждать. Он выстрелил паутиной, выбивая оружие из рук солдата, и в одно мгновение оказался рядом. Удар в челюсть, подсечка – первый упал. Второй попытался активировать встроенный в броню шокер, но Питер перехватил его руку. Он чувствовал, как сила костюма отзывается на его гнев, но в этот раз он держал её в узде. Он не ломал кости. Он просто выключал их из боя.

— 80%... – голос Эдит. — Уэйд теряет контроль над видеостеной. Нам нужно больше времени.

— Я дам вам время, – прорычал Питер.

Он выпрыгнул из-под сцены прямо на свет софитов. Ослепительный белый свет ударил в глаза, вырвал его из тени и выставил напоказ, как экспонат. Толпа ахнула – единым звуком, тысячей отдельных вдохов, слившихся в один. Смартфоны взметнулись вверх почти синхронно, будто по негласной команде, фиксируя появление Человека-Паука. Красные точки камер, вспышки, дрожащие руки. История писалась прямо сейчас.

Фиск прервал свою речь на полуслове.

Медленно, с пугающим спокойствием, он повернулся к Питеру. Его лицо оставалось идеально собранной маской – ни удивления, ни страха. Только глаза. В них вспыхнула первобытная, голодная ненависть хищника, который наконец увидел добычу, осмелившуюся выйти из укрытия.

— А вот и он, – произнес Фиск в микрофон, его голос разнесся над площадью. — Террорист. Убийца, который прячется за маской. Ты пришел сдаться? Или хочешь, чтобы люди увидели твой позор и смерть в прямом эфире?

Питер стоял напротив него – маленький, облаченный в помятый и грязный костюм. Муравей против великана. Давид без пращи. Он чувствовал на себе тысячи взглядов, прожигающих кожу даже сквозь ткань. Чувствовал запах – пота, страха, металлического напряжения, ожидания крови.

«Вот он, – подумал Питер. — Тот самый момент.»

В голове вихрем проносились мысли, одна за другой, цепляясь и сталкиваясь. Мэй. Её кухня, запах блинчиков и корицы. Школа. Квинс. Все те люди, которые сейчас смотрят на него и видят не человека, а символ, удобную мишень для ненависти. Если он снимет маску – дороги назад не будет. Все узнают, кто он такой. Система внутри него кричала об опасности. Инстинкты требовали прыгнуть, исчезнуть, раствориться в воздухе, как он делал сотни раз. Маска была бронёй. Маска была границей. И всё же…

Перед внутренним взором всплыл образ мистера Старка. Тот самый момент, когда он мог солгать – и не стал.

«Я – Железный человек.»

Тони не был идеальным. Он ошибался, рушил, причинял боль. Но он вышел к миру без маски. Принял последствия. Взял ответственность не только за силу, но и за правду. Герой – это не тот, кто прячется, – вдруг ясно понял Питер. Герой – это тот, кто остаётся, когда становится страшно.

Он сделал шаг вперёд.

— Я пришел не воевать с тобой, Фиск, – пальцы дрогнули, поднимаясь к маске.

Сейчас.

Он сорвал её.

По площади прокатился шёпот, мгновенно переросший в гул. Камеры задвигались лихорадочнее. Лицо Питера – открытое, живое, человеческое – разрушало образ безликого монстра. Бледная кожа, ссадины, синяки, упрямо сжатые губы и взгляд, в котором не было ни злобы, ни страха – только решимость. Прямые эфиры, сторис, клипы. Значки «LIVE» загорались один за другим. Где-то в метро, в кафе, в спальнях и офисах люди поднимали головы к экранам. Хэштеги рождались быстрее, чем он успевал дышать. Его лицо уже разлеталось по лентам, обрезанное, увеличенное, замедленное. Скриншоты, стоп-кадры, кружки, подписи капсом. Он представил будущее, которое накрывает его, как волна: своё лицо на экранах телевизоров, в новостных лентах, в мемах с глупыми подписями и злыми шутками. Он будет видеть себя везде – на билбордах, в аналитических видео на YouTube, в бесконечных трендах и комментариях. Его имя будут коверкать, разбирать по слогам, примерять к нему чужие версии и мотивы. Его будут обсуждать утром за завтраком и вечером перед сном. Кто-то будет защищать, кто-то – ненавидеть, а большинство просто потреблять его жизнь, как контент. Лицо станет общественным достоянием. Ошибки – вечными. Всё, что попадает в интернет, остаётся там навсегда. Это может продлиться пару месяцев. В лучшем случае.

— Меня зовут Питер Паркер, – продолжил он, глядя прямо в толпу, а не на Фиска. — И я – один из вас. Я вырос в Квинсе. Я ходил в обычную школу. Я опаздывал на уроки, не сдавал вовремя проекты и боялся не поступить в университет. — Он сделал вдох. — И я люблю этот город не меньше вас. Я спасал его не ради аплодисментов и не ради власти. Я делал это, потому что если можешь помочь и не помогаешь – тогда ты виноват.

Фиск усмехнулся и сделал шаг вперёд. Его тень накрыла Питера, будто надвигающаяся стена.

— Красивая речь. Но слова ничего не значат против фактов, мальчик.

— Я разрушил фабрику по производству рабов! – выкрикнул Питер, и его голос, не усиленный микрофоном, все равно долетел до первых рядов. — Ты похищал людей с улиц! Ты превращал их в монстров, чтобы запугать город и прийти к власти!

— Ложь, – холодно отрезал Фиск. — Где твои доказательства?

В этот момент за спиной Кингпина огромные экраны Таймс-сквер на мгновение погасли, а затем вспыхнули ярким светом.

— 100%, – закончила Эдит. — Мы в эфире.

На экранах появилось лицо Уэйда. На фоне также мелькали те самые документы, видеозаписи из лабораторий, списки платежей коррумпированным судьям.

— Привет, Нью-Йорк! – заорал Уэйд с экранов. — Извините, что прерываю этот парад лицемерия, но у нас тут горячий эксклюзив! Посмотрите на эти милые счета – кажется, наш будущий мэр купил себе победу. А вот видео, где мистер Фиск обсуждает, сколько мутантов нужно, чтобы стереть Адскую Кухню с лица земли. Приятного просмотра!

Толпа замерла. Видеозаписи были неоспоримы. На огромных мониторах крутились кадры, где Фиск лично отдавал приказы о «зачистках». Слышались стоны подопытных в капсулах.

Лицо Фиска начало багроветь. Его маска спокойствия треснула. Он понял, что его империя, выстраиваемая годами, рушится за секунды.

— Это провокация! – закричал он, но его голос уже терялся в нарастающем ропоте толпы. — Убить его! Схватить их всех!

«Стражи порядка» двинулись к сцене, но дорогу им преградили Люк и Джессика, спрыгнувшие с крыши типографии.

— Только через мой труп! – проревел Люк, принимая на себя первый залп огня.

На площади начался хаос. Люди в панике бросились врассыпную, а те, кто посмелее, начали швырять в солдат Фиска всё, что попадалось под руку. Питер снова надел маску. Внутри него всё пело от осознания – они сделали это. Правда вышла наружу. Но Фиск не собирался сдаваться просто так. Он сорвал с себя пиджак, под которым оказался бронежилет, и бросился на Питера с яростью раненого зверя.

— Ты... ты всё испортил! – рычал он, нанося удары, способные пробить бетонную стену. — Ты – ничтожество! Мальчишка в трико! Я вырву твое сердце!

Питер уклонялся, используя всё свое чутье. Он чувствовал каждое движение противника, каждую каплю пота на его лбу. Теперь, когда правда была раскрыта, он больше не чувствовал нужды убивать. Ему нужно было лишь одно – закончить это.

— Ты проиграл, Уилсон, – сказал Питер, проскальзывая под его рукой и нанося точные удары по слабым местам. — Город больше не боится тебя. Они знают, кто ты.

Фиск попытался схватить его, но Питер выстрелил паутиной ему в лицо, ослепляя на секунду, а затем обвил его ноги прочной нитью. Кингпин рухнул, сотрясая сцену. В этот момент на площади приземлился вертолет с эмблемой ФБР – теми немногими, кого Фиск не успел подкупить. Оттуда высыпали спецназовцы.

— Уилсон Фиск, вы арестованы! – прозвучал голос.

Питер стоял на краю сцены, тяжело дыша. Он видел, как Люк и Джессика помогают гражданским, как Мэтт растворяется в тенях, зная, что его работа здесь закончена.

— Питти! Мы это сделали! – голос Уэйда в наушнике был полон восторга. — Мы в топе новостей! Мы сломали интернет! Ты мой герой, мой маленький, липкий герой!

Питер улыбнулся, чувствуя, как по щеке течет слеза – от облегчения, от усталости, от любви.

— Мы сделали это вместе, Уэйд, – прошептал он.

Он посмотрел на ночное небо. Дождь закончился. Над городом, который он так отчаянно защищал, начали проступать первые звезды. Он знал, что впереди ещё много проблем – Фиск найдет адвокатов, «Стражи порядка» не исчезнут в одночасье. Но сегодня ночью Нью-Йорк снова принадлежал его жителям. Питер выпустил паутину и взмыл вверх, подальше от вспышек камер и криков толпы. Ему нужно было только одно место. Убежище. И один человек. Он летел сквозь ночь, чувствуя, как холодный ветер сушит его слезы. Он больше не был просто «Дружелюбным соседом». Он был тем, кто выстоял и не сломался.

Когда Питер ввалился в убежище, он едва держался на ногах. Уэйд вскочил из-за стола, опрокидывая пустую коробку из-под пиццы. Он не стал ничего говорить, а просто подбежал и поймал Питера в свои объятия, прижимая так крепко, что у того, кажется, хрустнули ребра.

— Ты здесь, – пробормотал Уэйд, утыкаясь носом в шею Питера. — Ты, черт возьми, здесь.

— Живой, – выдохнул Питер, обнимая его в ответ и закрывая глаза. — Мы победили, Уэйд.

— Знаю, малыш. Знаю. Весь мир знает.

Они стояли так долго, в тишине убежища, пока за окном Нью-Йорк начинал новую главу своей истории. И в этой истории для них двоих наконец-то нашлось место, где не нужно было больше прятаться.

***

После того дня всё действительно пошло не так, как раньше. Не резко, не одним ударом. Скорее, как трещина в стекле, которая сначала почти незаметна, а потом расползается, деля реальность на «до» и «после». Питер знал это ещё тогда, когда сорвал маску. Но знать – не значит быть готовым. Кингпин пал не сразу. Его падение было медленным, тяжёлым, публичным. Фиск отчаянно цеплялся за влияние, деньги, страх, который годами культивировал в городе. Но доказательства, которые Питер и его союзники собрали, были слишком весомыми. Финансовые махинации, тайные тюрьмы, заказные убийства, связи с наёмниками и коррумпированными чиновниками – всё это больше нельзя было спрятать под ковром. Питер передал данные ФБР лично. Не через посредников, не анонимно. Он сидел в холодном кабинете, под гулом ламп, и смотрел, как люди в строгих костюмах листают папки, просматривают файлы, переглядываются.

Дальше был суд.

Питер никогда не думал, что страх может быть таким тихим. Не как в драке или как перед прыжком с небоскрёба. Этот страх сидел глубоко под рёбрами, пока он входил в зал заседаний, ощущая на себе взгляды – судей, присяжных, адвокатов, журналистов. Фиск сидел там же. В дорогом костюме, с прямой спиной, с холодной, почти скучающей усмешкой.

И Питер давал показания.

Он говорил правду. Спокойно. Без пафоса. Про то, как Фиск прикрывался словами о порядке, строя империю на страхе. Он не кричал. Не обвинял. Он просто рассказывал – и это, как ни странно, было самым тяжёлым. Иногда он ловил на себе взгляд Фиска. В нём было обещание. Без слов. Без жестов. Это ещё не конец. Но Питер знал: для Фиска – конец. Его ждал приговор и решётка.

Новый мэр вступил в должность. Один из бывших конкурентов Фиска – осторожный, но умный политик, который прекрасно понимал, насколько город устал. Первым же указом он отменил гонения на супергероев. Это не сделало Нью-Йорк идеальным. Но воздух стал легче.

Хэппи ворчал. Он ворчал по телефону, ворчал лично, ворчал так, будто это стало его основным языком общения.

— Ты понимаешь, что ты натворил? – повторял он в который раз, расхаживая по комнате у него дома. — Ты буквально сделал себя ходячей мишенью! Именно этого Тони и боялся.

Питер сидел на диване, уставший, с синяками под глазами, и слушал. Не спорил.

— Я знаю, – тихо отвечал он.

Хэппи замирал, смотрел на него, тяжело вздыхал.

— Чёрт с тобой, – бурчал он уже мягче. — Ты идиот. Но… ты идиот наш. Если что – я рядом. Всегда. Понял? Тони бы сказал тебе то же самое. Хоть он и боялся, что к тебе когда-то станут проявлять больше пристального внимания, это было неизбежно, по его словам, но верил, что ты с этим справишься.

Тётя Мэй… с ней было сложнее. Она не кричала. Не устраивала сцен. Она просто долго молчала, сидя за кухонным столом, крутя в руках кружку с остывшим чаем. Питер стоял напротив, чувствуя себя снова десятилетним мальчишкой, который сделал что-то страшно неправильное.

— Я знала, что ты однажды так поступишь, – сказала она наконец. Подняла на него взгляд – усталый, полный тревоги. — Мне страшно, Питер. И я имею на это полное право. Но я понимаю… почему ты это сделал.

Она встала и обняла его. Крепко. Так, будто боялась, что он исчезнет.

Нед был в шоке.

Настоящем, искреннем, таком, когда слова застревают где-то между мозгом и ртом. Он смотрел на Питера, моргал, смеялся, потом снова замолкал.

— Подожди… – выдохнул он. — Подожди-подожди-подожди.

Лидс поднял руки, будто пытался остановить реальность.

— То есть… ты – Человек-Паук? – голос сорвался на полувизг. — Не «кто-то вроде тебя», не «ты знаешь Человека-Паука», не «ты один раз видел его в переулке», а… ты?

Питер неловко кивнул.

— ЧУВАК, – вырвалось у Неда, он почти задыхался от эмоций. — Я НЕ МОГУ ПОВЕРИТЬ В ЭТО! ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ ЭТО БЫЛ ТЫ! Я… я думал, ты просто… ну… уставший, как и все ботаны. А ты, оказывается, приходил с синяками не по причине падения с лестницы или с велосипеда. ТЫ СПАСАЛ ГОРОД?! Ты мог умереть. Сотни раз.

Он замолчал, тяжело дыша.

— Я злюсь, – честно признался он. — Потому что ты мне не сказал. Потому что я твой лучший друг, а ты тащил это всё в одиночку.

Потом он нервно усмехнулся, глаза подозрительно блеснули.

— Но, чёрт возьми… Я ещё никогда в жизни не был так горд.

Он ткнул пальцем Питеру в грудь.

— Это ты. Тот самый парень, который одалживал мне конспекты, который переживал из-за контрольных, который извинялся, если опаздывал на встречу. И ты – Человек-Паук. Это… это так круто, что у меня даже слов нет. Серьёзно. Если уж мой лучший друг и должен был оказаться супергероем, то… – он пожал плечами. — Лучше варианта и не придумать.

Эм-Джей отреагировала спокойнее. Слишком спокойно.

— Ну, – пожала она плечами. — Я знала, что ты что-то скрываешь. Однако, это ничего не меняет, Питер. Ты всё тот же. Просто теперь у тебя меньше секретов.

Интернет, конечно, взорвался.

Его жизнь разбирали под микроскопом. Старые фото, школьные записи, комментарии одноклассников, домыслы, теории. Питер учился жить с этим. С тем, что его лицо узнают. С тем, что иногда в толпе кто-то выкрикивает его имя. С тем, что приватность стала роскошью. С Уэйдом они старались не светиться. Вернее, старался Питер. Уэйд же относился ко всему философски – и с явным удовольствием.

— Детка, – говорил он, листая телефон, — нас уже называют Спайдипул, ты слышал? Это звучит чертовски ахуенно горячо!

— Это звучит как название дешёвого энергетического напитка, – пробормотал Питер.

— Энергетического напитка, который вызывает стояк у половины тиктокеров, да, – Уэйд хмыкнул и ткнул пальцем в очередной арт: Питер в костюме, прижатый к стене, Уэйд сзади, маска наполовину задрана, зубы в шее. — Ого. Этот художник знает, где у меня шрам в форме вопросительного знака. Талант, мать его!

Фанаты их шипперили. Делали арты. Писали фанфики. Уэйд читал комментарии вслух, радовался, как ребёнок, если находил что-то милое, и матерился, если натыкался на хейт.

— Смотри, – тыкал он Питеру в экран. — Кто-то написал «Они исцеляют мою душу». Я же говорил, что мы терапия!

Иногда Питеру было страшно. Иногда неловко. Но рядом с Уэйдом страх отступал. Они начали пробовать новое в своих отношениях. Как-то на квартире Уилсон открыл потайной шкаф в спальне, где у него оказался чёртов арсенал, встроенный в стену и подсвеченный красным неоном, будто он украл целый стенд из секс-шопа.

— Та-дам! – Уэйд развёл руками, как фокусник. — Добро пожаловать в мою коллекцию «Всё, что может заставить Человека-Паука стонать громче, чем сирены в Нижнем Манхэттене».

Питер стоял посреди комнаты в одних боксерах, волосы всё ещё влажные после душа, и смотрел. Краснел. До корней волос, до кончиков ушей, до того места под кожей, где пульсировало сердце так сильно, что казалось оно сейчас выскочит и начнёт стучать по полу.

Там было всё.

Кожаные наручники с мягкой подкладкой внутри, чёрные, с серебряными кольцами. Кандалы на ноги. Ошейник – не просто декоративный, а настоящий, с металлической пряжкой и D-кольцом спереди. Плети – короткая, с узким хвостом, и длинная, многожильная. Паддл из дерева, обтянутый кожей. Зажимы для сосков с цепочкой между ними. Вибраторы разных форм и размеров, от тонких до таких, что Питер невольно сглотнул. Анальные пробки – от маленькой стальной с красным камнем до толстой, с хвостом, как у лисы. И дилдо. Много дилдо. Разных цветов, текстур, размеров. Одно из них – ярко-красное, с толстыми венами, почти в форме настоящего члена, только больше.

— Это… – Питер сглотнул снова. Голос дрожал. — Это всё твоё?

— Наше, котёнок, – Уэйд подошёл ближе, обнял его сзади, прижался пахом к его заднице. Уже твёрдый. — Я докупил парочку из этого с мыслью о тебе. Ну… и немного о себе, признаюсь. Но в основном – о тебе. О том, как ты будешь выглядеть, привязанный к моей кровати. О том, как ты будешь просить. О том, как ты будешь плакать от удовольствия.

Питер почувствовал, как член дёрнулся в боксерах. Предательски. Сильно.

— Я… я никогда… – он запнулся.

— Знаю, – Уэйд поцеловал его в шею, прямо под ухом. — Поэтому и не будем торопиться. Но если захочешь попробовать… я буду очень, очень осторожен. И очень, очень грязен. Обещаю.

Питер повернулся в его руках. Посмотрел в глаза – в те самые, без маски, с мелкими шрамами вокруг, с безумным блеском.

— Я хочу, – выдохнул он. — Хочу попробовать.

Уэйд замер. Потом улыбнулся – медленно, хищно.

— Тогда начнём с малого, Паучок. Сегодня – просто игрушка. И мои руки. И мой голос. Никаких верёвок. Пока.

Они начали с подготовки. Уэйд не шутил, когда говорил «очень осторожен». Он уложил Питера на кровать лицом вниз, подсунул под бёдра подушку, чтобы попа оказалась приподнятой. Раздвинул ноги. Целовал внутреннюю сторону бёдер так долго, что Питер начал дрожать ещё до того, как туда добралось масло.

— Расслабься, детка, – шептал Уэйд, проводя языком по ямочкам над ягодицами. — Дыши. Я никуда не тороплюсь. Хочу, чтобы ты чувствовал каждый миллиметр.

Сначала был один палец, скользкий, тёплый. Питер выгнулся, закусил губу. Затем Уэйд добавил второй. Медленно. Круговыми движениями. Нашёл простату – и Питер всхлипнул в подушку.

— Вот так. Хороший мальчик, – Уэйд наклонился, поцеловал копчик. — Слушай своё тело. Оно знает, чего хочет.

Когда Питер уже стонал непрерывно, бёдра дрожали, а простыня под ним была мокрой от предэякулята, Уэйд потянулся к той самой красной игрушке. Она была толще, чем три пальца Уэйда вместе взятые. Питер посмотрел через плечо и глаза его расширились.

— Не бойся, – Уэйд показал, как медленно он будет вводить. — Если станет слишком, говори «красный». Или «жёлтый», если нужно помедленнее. Обещаешь?

— Обещаю, – хрипло выдавил из себя Питер.

Уэйд лил масло щедро. На игрушку, на себя, на попку Питера, пока всё не заблестело. Потом приставил головку. Надавил совсем чуть-чуть. Питер ахнул. Не от боли. От ощущения полноты, от того, как мышцы сопротивлялись, а потом вдруг поддались. Сантиметр за сантиметром. Уэйд останавливался, гладил бёдра, шептал похвалу.

— Ты такой красивый, когда раскрываешься для меня… Смотри, как хорошо берёшь… Мой хороший, мой сладкий паучок…

Когда игрушка вошла полностью, Питер уже дрожал всем телом. Уэйд не двигал ею сразу. Просто держал внутри, пока Питер привыкал. Потом последовали лёгкие толчки. Очень лёгкие. Питер завыл в подушку.

Уэйд наклонился, прижался грудью к его спине.

— Хочешь быстрее?

— Да… пожалуйста…

Уэйд начал двигаться. Сначала медленно, вынимая почти полностью и входя снова. Потом чаще. Глубже. Питер уже не сдерживал стоны. Они вырывались сами, громкие, рваные. Уэйд держал его за бёдра, не давая дёргаться, заставляя принимать каждый толчок.

— Чувствуешь, как оно растягивает тебя? – шептал он грязно, прямо в ухо. — Как заполняет тебя? Это могло бы быть моим членом, детка. Но сегодня я хочу посмотреть, как ты кончишь только от этого. Без рук. Без моего рта. Только от того, как я трахаю тебя этой штукой.

Питер всхлипывал. Простата горела при каждом движении. Он был так близко… так близко…

Уэйд вдруг остановился. Полностью внутри. Не двигался.

— Нет… – Питер всхлипнул от отчаяния. — Уэйд… пожалуйста…

— Ш-ш-ш. Хочешь кончить – умоляй.

Питер повернул голову, глаза мокрые, губы искусанные.

— Пожалуйста… трахни меня… сильнее… я хочу… хочу кончить… Уэйд, умоляю…

Уэйд зарычал. И начал двигаться по-настоящему. Жёстко. Быстро. Глубоко. Питер кричал, уже не сдерживаясь. Тело выгибалось, мышцы напрягались, и вот оно – оргазм накрыл его волной, такой сильной, что на секунду потемнело в глазах. Он кончил на простыню, длинными толчками, без единого прикосновения к члену. Уэйд вынул игрушку медленно, наблюдая, как раскрытая припухшая дырочка Питера пульсирует. Потом лёг рядом, притянул его к себе, целуя мокрые щёки.

— Ты невероятный, – шептал он. — Самый лучший. Мой.

Питер только дрожал в его руках. Улыбался сквозь слёзы удовольствия. После того вечера что-то окончательно сдвинулось. Они не стали сразу прыгать в полное БДСМ. Уэйд был терпелив  почти пугающе терпелив для человека, который обычно живёт по принципу «сейчас или никогда». Он учил Питера словам. Границам. Показывал, как правильно завязывать узлы, чтобы не пережимать кровоток. Объяснял, почему важно проверять чувствительность после зажимов. Покупал лубрикант с разными вкусами, просто чтобы Питер мог выбрать, какой ему нравится больше. Они пробовали наручники, мягкие и жёсткие. Питер обнаружил, что ему нравится, когда Уэйд держит его запястья над головой одной рукой, пока другой дрочит его медленно, доводя до грани. Пробовали плеть. Питер краснел каждый раз, когда слышал шлепок по ягодицам и чувствовал, как кожа разогревается. Ему нравилось тепло, которое потом растекалось по всему телу. Пробовали ошейник. Уэйд надевал его на Питера перед тем, как посадить на колени и заставить сосать, пока слёзы не начинали течь по щекам. Тогда Уэйд гладил его по волосам и шептал:

— Такой хороший… мой мальчик… весь мой…

Питер кончал от этих слов чаще, чем от стимуляции.

Однажды Уэйд принёс пробку с вибрацией и дистанционным пультом.

— Наденешь её перед патрулём, – сказал он с дьявольской улыбкой. — А я буду включать, когда захочу.

Питер чуть не умер от стыда. Но надел. И весь день дёргался, когда Уэйд внезапно включал самую сильную вибрацию. Один раз он даже кончил прямо в костюм, прислонившись к вентиляционной трубе, кусая губы, чтобы не закричать. Потом Уэйд встретил его на крыше и трахнул прямо там – быстро, жёстко, прижимая к холодному металлу. Питер всё ещё дрожал от оргазма, когда Уэйд кончил внутрь и прошептал:

— Ты мой, Питти. Полностью. А я твой.

Они пробовали всё больше. Уэйд подвязывал Питера. Не сильно, но достаточно, чтобы тот не мог пошевелиться. Трахал его рот, пока Питер не начинал задыхаться, а потом давал отдышаться и продолжал. Использовал зажимы на сосках. Питер кричал от смеси боли и удовольствия, а Уэйд целовал его везде, где мог достать, шепча, какой он красивый, какой послушный, какой любимый.

Иногда они менялись ролями. Питер тоже связывал Уэйда, хотя тот мог порвать любые верёвки в секунду, но лежал послушно, с блаженной улыбкой, пока Питер экспериментировал. Трахал его пальцами, дрочил, садился сверху и двигался медленно, наблюдая, как Уэйд теряет контроль.

— Давай, Паучок… используй меня… я весь твой…

Это было странно. И правильно. И невероятно горячо. Но самым сильным оставалось доверие. После каждого секса долгие объятия. Уэйд массировал запястья Питера, если там оставались следы. Намазывал крем на покрасневшую кожу. Поил водой. Кормил шоколадом. Ложился рядом и просто держал, пока Питер возвращался из того мягкого, тёплого места, куда уходил разум, когда всё становилось слишком сильно.

— Я люблю тебя, – говорил Уэйд.

Питер прижимался к нему ближе.

— И я тебя.

Они продолжали жить. Патрули, учёба, друзья, СМИ, которые всё ещё охотились за каждым их фото. Но теперь у них было своё личное пространство. Где Питер мог быть не героем, не студентом, не символом города, а просто парнем, который отдаётся полностью. Уэйд – не безумным наёмником, а мужчиной, который умеет заботиться, владеть и любить. И каждый раз, когда Питер засыпал в его руках – с ошейником на шее или без, с лёгкими следами от плети или просто с поцелуями на коже – он думал одно и то же.

Это было правильно.