Мой Паучок

Нью-Йорк просыпался медленно, как человек после долгой комы. Утро середины марта было холодным, но солнечным. Первый настоящий весенний день после месяцев серости и дождя. Свет лился сквозь щели в жалюзи убежища Уэйда, золотыми полосами падал на смятую простыню, на разбросанную одежду, на два тела, которые всё ещё были сплетены так тесно, будто кто-то пытался сшить их в одно. Питер лежал на груди Уэйда, щека прижата к его покрытой шрамами ключице, дыхание ровное, глубокое – наконец-то без кошмаров. Но вот Уэйд не спал. Сегодня он просто лежал и смотрел в потолок, где трещины складывались в карту неизвестной страны. Его рука медленно гладила спину Питера от лопаток до копчика и обратно, как будто он проверял: всё ещё здесь, всё ещё целый, всё ещё его. В голове непривычная тишина. Даже голоса молчали. Белый и Жёлтый, кажется, впервые за много лет решили, что сказать нечего. Или просто устали спорить.

Уэйд осторожно пошевелился, пытаясь не разбудить мальчишку. Но Питер уже не спал.

— Ты думаешь слишком громко, – пробормотал он, не открывая глаз.

— Это комплимент или жалоба?

— И то, и другое. – Питер приподнялся на локте, глядя сверху вниз. Волосы торчали во все стороны, на шее багровел свежий засос. — Ты всю ночь пялился в потолок. Я чувствовал.

Уэйд усмехнулся.

— Просто проверял, не исчезнешь ли ты, пока я моргаю. Знаешь, после всего этого цирка с Фиском я жду подвоха. Вдруг проснусь, а ты уже на обложке Vogue в костюме от Старка, с надписью «Мир спасён, теперь я знаменит».

Питер фыркнул и лёг обратно, уткнувшись носом в его шею.

— Я уже знаменит. И уже спасён. И уже здесь. Так что заткнись и обними меня нормально.

Уэйд послушно обхватил его обеими руками – крепко, почти до хруста. Питер тихо застонал от удовольствия, когда рёбра напомнили о себе вчерашними синяками.

— Больно?

— Приятно.

Они молчали несколько минут. Просто дышали в унисон. За окном гудел город. Уже не как раненый зверь, а как огромный живой организм, который наконец-то начал дышать свободно.

— Знаешь, – вдруг сказал Питер, — вчера вечером я впервые вышел на улицу без маски. Просто пошёл в магазин за кофе. И… никто не закричал. Никто не кинул камень. Две девочки подростка попросили селфи. Одна сказала: «Спасибо, что не сдался». А продавец в магазине дал мне пончик бесплатно. Сказал: «Ты сегодня выглядишь уставшим, герой».

Уэйд тихо хмыкнул.

— Пончик – это теперь официальная валюта благодарности?

— Похоже на то.

Питер поднял голову, посмотрел ему в глаза – внимательно, без улыбки.

— Я думал, будет хуже. Думал, меня будут ненавидеть. Или бояться. Или… не знаю. Что я стану мишенью номер один. Но… большинство просто… рады. Что кто-то наконец-то сказал правду. И что этот кто-то – обычный парень из Квинса.

Уэйд провёл пальцем по его щеке.

— Потому что ты и есть обычный парень из Квинса. Только с суперсилой, паутиной и дурным вкусом в мужчинах.

— Самый худший вкус, – согласился Питер, целуя его в уголок рта. — Непоправимый.

Они снова замолчали. Потом Уэйд перевернулся, укладывая Питера под себя. Тот послушно раздвинул ноги, позволяя Уэйду устроиться между ними. Никакой спешки. Просто вес тела, тепло кожи, стук двух сердец, одно бьётся рвано, второе – почти спокойно. Уэйд замер, просто глядя на него. Солнечный свет полосами лежал на лице Питера, и в этих золотых линиях он выглядел почти слишком спокойным для человека, чья жизнь последние месяцы была сплошной войной. На ресницах блестели тонкие тени, губы чуть приоткрыты, дыхание тёплое.

— Ты снова смотришь, – лениво пробормотал Питер.

— Я коллекционирую моменты, – ответил Уэйд. — Когда мир не пытается тебя убить.

Питер прищурился.

— Это звучит подозрительно сентиментально для наёмника.

— Я могу быть сентиментальным. Иногда. Раз в десятилетие.

Он наклонился и коснулся губ Питера коротким поцелуем, не жадным, не торопливым, а мягким. Питер сразу ответил, притянув его за шею. Их дыхание смешалось, и на секунду всё вокруг будто растворилось – шум машин за окном, скрип старого радиатора, далёкий гул города.

Потом Питер тихо рассмеялся.

— Мы выглядим как сцена из ужасно дешёвой романтической комедии.

— Не смей оскорблять дешёвые романтические комедии. У них хотя бы есть бюджет на декорации.

— И на чистые простыни.

Питер потянулся, вытягиваясь под ним, и только тогда заметил хаос вокруг. Простыня была смята, подушка наполовину лежала на полу, рядом валялась его футболка, одна перчатка костюма...

— Мы устроили здесь маленький ураган, – заметил он.

— Я считаю, интерьер выдержал достойно.

Питер фыркнул, затем снова уткнулся носом в плечо Уэйда.

Несколько минут они просто лежали так. Тепло кожи, ленивые движения, тихие вдохи. Рука Уэйда продолжала медленно скользить по спине Питера, иногда задерживаясь на местах, где на коже были синяки.

— Ты весь в боевых трофеях, – пробормотал он.

— Ты тоже.

— Да, но мои выглядят как карта ядерной войны.

Питер поднял голову и провёл пальцами по одному из старых шрамов на его груди. Движение было осторожным, задумчивым.

— Я привык к ним, – сказал он. — Они часть тебя.

— Самая уродливая часть.

— Нет, это не так, – Питер покачал головой. Уэйд фыркнул, но ничего не ответил.

Паркер внезапно застонал и уткнулся лицом в подушку.

— Что?

— Я чувствую себя как человек, которого вчера переехал грузовик.

— Это был не грузовик.

— Я знаю.

Он повернул голову и посмотрел на Уэйда с ленивой улыбкой.

— Но ты тоже был довольно разрушительным.

— Спасибо. Я стараюсь поддерживать репутацию.

Питер ткнул его локтем в бок.

— Эй. Я серьёзно.

Он немного приподнялся и огляделся.

— Который час?

Уэйд потянулся к телефону на тумбочке, прищурился.

— Почти одиннадцать.

— ЧТО?!

Питер резко сел, потом сразу же пожалел об этом.

— Ох… ладно… возможно, я всё-таки не полностью восстановился.

Он потер глаза и снова рухнул на кровать.

— Но мне всё равно нужно вставать.

— Зачем?

— Душ.

Он поморщился.

— И кофе. Много кофе.

Уэйд задумчиво наклонил голову.

— Душ звучит как отличная идея.

Питер прищурился.

— Ты сказал это таким тоном, что я начинаю подозревать подвох.

— Никакого подвоха.

— Уэйд.

— Хорошо, возможно, один маленький.

Питер закатил глаза и всё же выбрался из кровати. Холод воздуха сразу коснулся кожи, и он выругался.

— Боже мой, почему здесь так холодно?

— Потому что это убежище наёмника, а не пятизвёздочный отель.

Питер нашёл свою футболку на полу, но, подумав секунду, отбросил её обратно.

— Всё равно в душ.

Он направился в сторону ванной, и Уэйд, конечно же, пошёл следом.

— Ты серьёзно идёшь со мной?

— Мы экономим воду.

— Это самая слабая отговорка в истории человечества.

Ванная была маленькой. Старая плитка, зеркало с трещиной в углу, душевая кабина, которая скрипела, когда её открывали.

Питер включил воду и подождал, пока она станет тёплой. Пар начал постепенно наполнять комнату.

Питер первым шагнул под струи воды и выдохнул.

— О, как же хорошо.

Через секунду Уэйд тоже оказался рядом. Душевая кабина сразу стала тесной.

— Ты занимаешь слишком много места, – нарочито ворчливо сказал Питер.

— Я буквально стою на половине плитки!

— Да, но ты делаешь это угрожающе.

Вода стекала по их плечам, смывая остатки сна. Питер запрокинул голову под струи, закрыв глаза. Капли красиво блестели на его прекрасных ресницах и волосах. Уэйд смотрел на него пару секунд, откровенно любуясь, потом взял шампунь.

— Стой спокойно, – сказал он.

— Что?

Но Уэйд уже выдавил немного шампуня на ладонь и начал аккуратно втирать его в волосы Питера.

Тот сначала замер.

— Ты… моешь мне голову?

— Не двигайся.

Питер послушно замер. Это было приятно.

— Ты знаешь, что это выглядит как сцена из очень странной рекламы шампуня?

— Если ты начнёшь говорить «мои волосы стали мягче и шелковистее», я выкину тебя из душа.

— Мои волосы стали...

Уэйд слегка потянул его за прядь.

— Не заканчивай.

Питер всё равно засмеялся. Он наклонился вперёд, позволяя воде смыть пену. Пена медленно стекала по вискам Питера, по шее, по ключицам, оставляя за собой чистые, блестящие дорожки. Уэйд смотрел, как капли собираются в ложбинке между ключицами, а потом срываются вниз, и вдруг понял, что уже не может просто стоять и смотреть. Он шагнул ближе, настолько, что их тела почти соприкоснулись под одной струёй. Питер почувствовал его позади себя. Поднял взгляд. Мокрые ресницы слиплись, в глазах смесь ленивого удивления и чего-то ещё, тёплого, податливого.

— Ты слишком близко, – сказал он, но без ворчания. Только с лёгкой, почти неуловимой дрожью.

— А ты опять слишком красивый, – ответил Уэйд.

Питер коротко выдохнул через нос. Потом сам сделал полшага навстречу, так что их животы соприкоснулись, скользкие от воды и остатков пены. Уэйд наклонился и поцеловал его медленно, без спешки. Вкус воды, чуть солоноватый привкус кожи, тепло чужого дыхания. Питер ответил сразу, мягко, словно пробуя этот поцелуй на вкус, словно впервые. Руки Уэйда легли ему на талию, не хватая, не прижимая, просто обнимая, чувствуя, как под пальцами скользит мокрая кожа.

Когда они отстранились, Питер смотрел на него снизу вверх, приоткрыв губы. Вода всё лилась и лилась.

— Гель, – вдруг сказал Уэйд хрипловато.

— Что?

— Там, на полке. Тот прозрачный, с каким-то дурацким ароматом алоэ и мяты.

Питер проследил за его взглядом. Действительно стоял – высокий флакон с потёртой этикеткой.

— Ты серьёзно собираешься сейчас…

— Очень серьёзно.

Питер молча потянулся, взял флакон. Выдавил немного на ладонь. Гель был прохладный, густой. Он посмотрел на Уэйда усмешкой.

— И что дальше, гений?

Уэйд взял его запястье, поднёс к себе и медленно провёл ладонью Питера по своей груди – вниз, по рёбрам, по низу живота. Гель оставлял блестящий, скользкий след. Питер затаил дыхание. И уже не усмехался.

— Дальше ты перестанешь задавать глупые вопросы, – сказал Уэйд и наклонился к его уху. — И позволишь мне тебя любить, Паучок. Медленно.

Питер не ответил. Только кивнул.

Уэйд забрал флакон из его пальцев, выдавил ещё порцию себе на ладонь. Нагревал гель между ладонями несколько секунд, а потом мягко, почти невесомо положил руки Питеру на грудь. Распределял гель круговыми движениями, не торопясь, не надавливая. Скользил ладонями по мокрой коже, по соскам, которые тут же напряглись от прохлады геля и от прикосновения. Питер тихо выдохнул, прикусил губу.

— Слишком холодно? – спросил Уэйд, хотя прекрасно видел ответ.

— Нет… – голос Питера стал ниже. — Продолжай.

Уэйд продолжил, спускаясь ниже. Когда ладони легли на бёдра, Питер невольно раздвинул их чуть шире. Не демонстративно, а естественно, потому что тело само знало, чего хочет. Дэдпул опустился на одно колено. Вода стекала по его спине, по лысой голове, капала с кончика носа. Он выдавил ещё геля, согрел в ладонях и медленно провёл обеими руками по внутренней стороне бёдер Питера – вверх, почти до самого паха, но не касаясь главного. Питер задрожал.

— Уэйд…

— Тише. Я же сказал – медленно.

Он провёл ладонями по промежности, но снова не прямо, а по контуру, обводя, дразня. Пальцы скользили легко, почти невесомо. Питер опёрся ладонями о стену душевой кабины, чтобы не потерять равновесие. Дыхание у него стало чаще, прерывистей. Затем Уэйд наконец коснулся его – обхватил пальцами, медленно, обволакивающе. Гель делал всё невероятно скользким, горячим, шелковистым. Он двигал рукой неспешно, почти лениво, наблюдая за каждым изменением на лице Питера: как приоткрываются у него губы, как дрожат ресницы, как напрягаются мышцы живота.

— Смотри на меня, – просил Уэйд.

Питер с трудом разлепил веки. Глаза были тёмными, почти чёрными от расширенных зрачков. Он смотрел вниз – на Уэйда, стоящего перед ним на колене, на его руку, медленно скользящую по члену, на капли воды, падающие на его плечи.

— Ты… невыносим, – выдохнул Питер.

— Знаю.

Уэйд наклонился и коснулся губами внутренней стороны его бедра – там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Поцеловал, потом лизнул, оставляя влажный след. Питер застонал, тихо, почти жалобно. Уилсон поднялся, снова встал вплотную. Теперь уже оба были покрыты тонкой плёнкой геля и воды – скользкие, горячие, невероятно чувствительные. Он обхватил Питера за талию, развернул его спиной к себе. Питер послушно опёрся ладонями о стену, прогнулся в пояснице.

Уэйд провёл ладонями по его спине – от лопаток до копчика, щедро размазывая гель. Потом опустился ниже, между ягодиц. Медленно, осторожно. Один палец – скользкий, тёплый – коснулся входа, просто лёг, не проникая. Питер выгнулся сильнее, толкнулся назад.

— Не торопись, – шепнул Уэйд ему в мокрые волосы.

Но сам уже не мог долго ждать. Второй палец присоединился к первому. Питер шумно выдохнул, уронил голову вперёд. Уэйд замер, давая ему привыкнуть, целуя мокрое плечо и шею.

— Всё ещё хорошо? – спросил он.

— Да… – голос Паркера дрожал. — Очень.

Тогда Уэйд начал двигаться. Неспешно, глубоко, чувствуя, как Питер расслабляется вокруг его пальцев. Постепенно добавил третий, так же осторожно, так же плавно. Питер стонал теперь почти непрерывно – низко, гортанно, без стеснения.

Когда Уэйд наконец вошёл в него – медленно, миллиметр за миллиметром, – Питер выкрикнул его имя. Не громко, но так отчаянно, что у Уэйда перехватило дыхание.

Они замерли на несколько долгих секунд, просто чувствуя друг друга. Горячая вода всё лилась, гель делал каждое движение невероятно лёгким, скользким, глубоким. Уэйд обнял Питера за грудь, прижал к себе, целуя висок, щёку, уголок губ.

— Двигайся, – прошептал Питер. — Пожалуйста.

И Уэйд двинулся.

Медленно. Очень медленно.

Каждое движение – длинное, глубокое, выверенное. Он не гнался за скоростью, не пытался довести до оргазма за минуту. Он просто любил его – всем телом, каждым сантиметром, каждым вздохом. Питер отвечал. Толкался навстречу, мягко, плавно, словно танцевал под водой. Руки Уэйда скользили по его груди, животу, бёдрам. Иногда он обхватывал его член, синхронизируя в такт движениям. Питер уже почти не говорил, только дышал, стонал, шептал его имя вперемешку с бессвязными «ещё», «так», «пожалуйста».

В какой-то момент Уэйд развернул его лицом к себе. Поднял одну ногу Питера, закинул себе на бедро. Стена холодила спину Питера. Они снова поцеловались, мокро, глубоко, жадно, но всё равно нежно. Движения стали чуть быстрее. Питер вцепился в плечи Уэйда, ногти оставляли красные полосы, которые тут же смывала вода, заставляя их бледнеть.

— Я… близко, – выдохнул он в губы Уэйда.

— Я тоже. Вместе?

Питер кивнул.

Последние движения были уже неуправляемыми – глубокими, сильными, но всё ещё удивительно бережными. Когда Питер кончил, он почти закричал. Звук утонул в поцелуе. Уэйд последовал за ним через несколько секунд, прижимаясь всем телом, зарываясь лицом в его шею.

Они стояли так долго, обнявшись, тяжело дыша, пока вода не начала остывать. Уэйд первым пошевелился. Осторожно вышел, поддерживая Питера за талию. Выключил воду. В ванной стало неожиданно тихо. Только их дыхание и редкие капли, падающие с лейки. Он взял махровое полотенце, начал заботливо вытирать Питера. Тот смотрел на него с усталой, счастливой улыбкой.

Потом они позавтракали холодной пиццей и кофе из вчерашнего автомата. Питер надел толстовку и джинсы, Уэйд – свою старую футболку с надписью «I’m not saying I’m Batman… but have you seen me without my mask?».

Они вышли на улицу.

Нью-Йорк встретил их шумом, солнцем и запахом горячих каштанов. Мартовское утро было холодным, но светлым – тем особенным светом ранней весны, когда солнце уже кажется тёплым, но ветер всё ещё напоминает, что зима не ушла окончательно. Лучи отражались от стеклянных фасадов небоскрёбов, дробились на тысячи бликов и падали на асфальт, на витрины, на лица людей. Город проснулся давно. Потоки людей текли по тротуарам, как реки. Кто-то спешил на работу, кто-то выгуливал собак, кто-то стоял у уличных тележек с кофе, держа в руках бумажные стаканы.

Уэйд сунул руки в карманы джинсов и лениво осмотрел улицу.

— О, посмотри, – сказал он, кивнув на тележку с бубликами. — Нью-Йоркская святая троица: кофе, бейгл и человек, который уже ненавидит свою работу.

Питер усмехнулся.

Он шёл рядом, немного сутулившись от прохладного ветра. Его толстовка была на размер больше, рукава почти скрывали пальцы. Волосы после душа ещё немного завивались на висках.

Город вокруг них жил своей обычной жизнью. Таксисты сигналили. Автобусы шипели на остановках. Где-то на углу уличный музыкант играл на саксофоне медленную, чуть хриплую мелодию. Но среди этого привычного шума Питер чувствовал спокойствие.

Люди узнавали его.

Это происходило почти сразу.

Сначала какая-то девушка, проходя мимо, замедлила шаг и улыбнулась – осторожно, словно боялась спугнуть момент. Потом мужчина в костюме поднял руку в коротком приветствии.

— Эй, Человек-Паук!

Кто-то снимал на телефон – быстро, украдкой, будто не хотел показаться навязчивым. Но никто не кричал. Никто не обвинял. Не смотрел с ненавистью. Питер поймал взгляд пожилой женщины, которая шла с маленьким белым шпицем. Она остановилась на секунду, посмотрела на него внимательно, а потом просто сказала:

— Спасибо.

И пошла дальше.

Питер проводил её взглядом.

Он ничего не ответил, но внутри что-то мягко сдвинулось, будто кусочек льда, который долго лежал на сердце, наконец начал таять.

— Видишь? – сказал Уэйд, слегка толкнув его плечом. — Говорил же. Нью-Йорк любит драматические представления.

Они свернули на более тихую улицу. Здесь было меньше машин. Дома стояли ближе друг к другу. Старые кирпичные здания с пожарными лестницами, которые спускались по фасадам, как чёрные металлические паутины. На балконах висели цветочные ящики, пока ещё пустые после зимы. Ветер приносил запахи города – кофе, бензина, выпечки, и где-то далеко, едва заметно, – запах воды.

Ист-Ривер был совсем недалеко.

Питер поднял голову.

Небо над Манхэттеном было чистым, ярко-голубым, только редкие облака плыли высоко, словно ленивые корабли. Они шли медленно. Не потому что спешить было некуда, хотя и это тоже. Просто шаг сам по себе становился спокойнее. Как будто мир сегодня позволял им идти без борьбы.

Через несколько кварталов дома начали редеть. Между ними появилось больше света, больше воздуха. Деревья вдоль тротуара ещё стояли почти голые, ветви тонкими линиями рисовали на небе сложные узоры. На одной из веток сидел голубь, распушив перья на ветру. Впереди уже виднелся парк. Он начинался почти незаметно, сначала просто полоса травы, потом дорожка, потом больше деревьев, больше пространства. И наконец – широкая зелёная территория, открытая к реке.

Парк у Ист-Ривер весной выглядел особенно тихим. Трава только начинала оживать после зимы, ещё не ярко-зелёная, а мягкая, бледная, словно только проснувшаяся. Земля пахла сыростью и прошлогодними листьями. Деревья стояли высокими тёмными силуэтами, их ветви ещё были почти пустыми, но на кончиках уже появлялись крошечные почки. С реки тянуло холодным ветром. Вода в Ист-Ривер блестела под солнцем, как расплавленное стекло. Вдалеке проплывал паром. Его гудок разнёсся по воде низким, протяжным звуком. На дорожках гуляли люди. Кто-то бежал в наушниках, сосредоточенно глядя перед собой. Кто-то катил коляску с ребёнком. Несколько студентов сидели на скамейке, споря о чём-то и активно размахивая руками. Золотистый ретривер радостно носился по траве, гоняясь за теннисным мячом.

Уэйд огляделся.

— Вот. Идеальное место для философских разговоров и эмоциональных кризисов.

— Я не собираюсь устраивать кризис, – сказал Питер.

— Разочарование дня.

Они сошли с дорожки.

Трава под ногами была мягкой и чуть влажной. Когда Питер сел, холод земли сразу почувствовался даже сквозь ткань джинсов. Уэйд опустился рядом, вытянув ноги. Питер некоторое время просто смотрел на реку. Ветер трепал его волосы. Потом он медленно лёг на спину и, не задумываясь, устроил голову на коленях Уэйда. Небо над ними было огромное. С этой точки казалось, что небоскрёбы остались где-то очень далеко, хотя их вершины всё ещё выглядывали из-за деревьев. Облака медленно двигались по голубому пространству. Питер смотрел на них долго. Его лицо расслабилось, впервые за долгое время полностью.

Уэйд провёл рукой по его волосам.

— Если кто-то сейчас сфоткает нас, – сказал он, — интернет решит, что мы снимаемся в инди-фильме про депрессивных супергероев.

Питер фыркнул.

— Ты не умеешь молчать, да?

— Я могу. Но тогда сценаристы начинают нервничать.

Питер закрыл глаза. Солнце было тёплым на коже. Где-то неподалёку дети смеялись. Ветер шелестел в ветвях деревьев. И впервые за очень долгое время мир не казался полем боя.

— Я думал, – произнёс он, чуть погодя, — что после всего этого… после маски, после суда, после публичности… я потеряю себя. Стану просто символом. Или мишенью. Или… не знаю. Но я чувствую себя… целым. Впервые за долгое время.

Уэйд перебирал пальцами его мягкие, немного кудрявые волосы.

— Потому что ты больше не прячешься. Ни от мира. Ни от меня. Ни от себя.

Питер улыбнулся.

— А ты? Ты больше не боишься?

Уэйд долго молчал.

— Боюсь. Каждый день. Что однажды ты проснёшься и поймёшь, что заслуживаешь кого-то… нормального. Без дурацких шрамов. Без ёбанных голосов. Без крови на руках.

Питер приподнялся, взял его лицо в ладони.

— Я просыпаюсь каждый день и понимаю, что заслуживаю тебя. Именно тебя. Со всеми твоими шрамами, голосами, кровью и дурацкими шутками. Потому что ты – единственный, кто никогда не просил меня быть другим. Кто принимал меня целиком, и героя, и мальчишку, и… и того, кто хочет принадлежать.

Уэйд закрыл глаза. Когда открыл – они блестели.

— Тогда… давай жить, Питти. По-настоящему. Просто жить.

Питер кивнул.

— Давай. Это всё, что я хочу.

Они встали. Пошли дальше по набережной, рука в руке. Люди смотрели. Кто-то снимал. Кто-то улыбался. Кто-то просто проходил мимо.

А они шли.

Вместе.

Навсегда.