Сумеречный свет.

Неделя прошла в ритме стального метронома: подъём, тренировки с Аидом, вечерние разборы полётов, где он хмурил свои идеальные черные брови над моей телеметрией, и моя тихая, личная война.

Война, которая теперь велась при помощи шёлка, кружева и кожи. Каждое утро я появлялась в «Реквиеме» в чём-то новом и безнадёжно непрактичном. Платье-сетка поверх латексного боди, кожаные шорты с застёжками-молниями в самых рискованных местах, комбинезон с вырезом до пупка. Я была ходячей провокацией, и вся команда, от механиков до стажёров, это видели. Видели и то, как Эстер каждый раз, встречая меня, делал едва заметное движение челюстью, будто пытаясь раздавить зубами собственную ярость. Его взгляд скользил по мне – быстрый, обжигающий, полный того самого опасного огня, который я теперь жаждала разжигать снова и снова. Но он молчал. Соблюдал правила. Был идеальным, холодным боссом. И от этого мое бешенство только росло.

Аннет, к слову, оказалась моим невольным зрителем. Каждый мой выход вызывал у неё приступы ледяной вежливости, за которой сквозил такой лютый, неподдельный ужас, будто я была не гонщицей, а дикаркой, которую привели в её стерильный храм. Её реакция стала дополнительным бонусом к моему маленькому спектаклю.

Но всё это было фоном. Главное ждало впереди.

Первая официальная гонка «Реквиема» в сезоне. «Кубок Призрачной Скалы». Трасса на горном серпантине, где каждый поворот грозил сбросить в пропасть, а финишная прямая упиралась в отвесную скалу над морем. На старт выходило пятнадцать гонщиков от разных команд, включая двух ветеранов с дурной славой, не гнушающихся жёстких силовых приёмов. И среди них – он. Эстер Хартман, владелец команды, решил лично показать, на что способно его железо. И, как я подозревала, показать мне моё место.

Старт. Рёв моторов пятнадцати байков заглушил всё – мои мысли, мою глупую войну, даже стук сердца. Остался только асфальт, звериный рёв мотоцикла «Реквиема» подо мной и его чёрный силуэт в зеркале заднего вида. Он стартовал со второй позиции. Я – с пятой.

Мы неслись вверх по серпантину, встроившись в смертельную мозаику из цвета, металла и скорости. Он был брутально точен, его траектории выверены до миллиметра. Я пробивалась сквозь пелотон, агрессивно, рискованно, входя в повороты на грани, чувствуя, как другие гонщики шарахаются от моего дерзкого стиля. Постепенно мы оторвались от основной группы, впереди остались только мы двое и один седой ветеран на ярко-оранжевом байке, который пытался отжать Эстера к отбойнику.

На предпоследнем круге, на самом опасном вираже – «Поцелуй дьявола» – ветеран сделал ошибку. Эстер, как акула, учуял слабину и рванул вперёд, выходя в лидеры. А я… я совершила то, от чего у Аида потом, наверное, поседели бы все волосы. Вместо того чтобы занять выгодную позицию за спиной Эстера, я ринулась в узкий, казавшийся непроходимым, зазор между оранжевым байком и скалой. Я добавила газа, заложила байк так низко, что кожа на колене скрипнула об асфальт, и проскочила, вырвавшись на второе место. Ветер выл в шлеме, а в ушах стоял его яростный, восхищённый, невысказанный крик, который я почувствовала сквозь шум моторов, когда он увидел меня в зеркалах.

Финальная прямая. Я прижалась к его хвосту, используя аэродинамическую тень. Оставался последний шанс. На выходе из финального поворота я вынырнула из-за него, вложив всю оставшуюся мощь двигателя в один безумный рывок. Наши байки поравнялись, колесо к колесу, на скорости за двести. И я вырвалась вперёд, первой пересекая черту, всего на полкорпуса.

Финиш. Мой байк, шипя, замер на парковке. Я сняла шлем, и потный, спутанный чёрный хвост ударил по плечам. Дыхание рвалось из груди, но внутри пел чистый, огненный восторг. Я победила. Его. На его трассе. На его машине. В самой первой серьёзной гонке.

Он подъехал следом, заглушил двигатель. Снял шлем. Его волосы были мокрыми, лицо – раскрасневшимся от напряжения, скорости и… неподдельного азарта. И он смотрел на меня. Не с яростью. Не с холодом. Смотрел так, как смотрел тогда, на смотровой площадке – с диким, неуёмным, живым восхищением. В его глазах горел тот самый вулкан, и сейчас он извергался не гневом, а чем-то гораздо более опасным.

— Чёрт возьми, Филтон, — выдохнул он, подъезжая ближе, чтобы его не слышали толпы зрителей и подбегающие механики. — Ты только что обогнала Марко Фиренце в его фирменном повороте. Я думал, у меня сердце остановится.

— Передай ему, что я не из тех, кого можно отжать к отбойнику, — бросила я, и моя улыбка была такой же дикой, как и его взгляд. Моё сердце всё ещё колотилось от гонки, но теперь к этому добавилось новое, щекочущее нервы чувство. — Урок усвоен? Не покупай бурю, если боишься, что она сметёт всех твоих конкурентов.

Он рассмеялся. Настоящим, громким смехом, который прозвучал непривычно и ослепительно на фоне церемониального гудка сирен и объявления победительницы. В этот момент подскочила Кейт, протиснувшись сквозь толпу. Она была одна – мать её была в очередной «важной командировке», а Джейка, видимо, держали на каком-то семейном мероприятии.

— Это было абсолютно, божественно, эпически безумно! — закричала она, хватая меня в объятия, от которых пахло бензином с трибун и её, видимо, любимыми духами. — Вы оба! Праздник! Немедленно! У меня дома – мать уехала, мы одни! Никаких отговорок! Ты, — она ткнула пальцем в грудь Эстера, который даже не отстранился, — везешь чемпионку. Я еду за вами на своём байке. И да, я уже заказала тонну еды! Всё оплачено с карты матери, пусть порадуется за «сплочение команды»!

Эстер ещё секунду смотрел на меня, а потом кивнул, и в его взгляде промелькнуло что-то решительное. Отменённое, стёртое сегодняшней скоростью.
— Правила, — сказал он тихо, так что услышала только я. — На сегодня отменяются.

                         ***

Особняк Хартманов, когда в нём не было ледяной Элеоноры, был огромным, пустым и слегка жутковатым. Но гостиная Кейт, куда она нас затащила, была оазисом хаоса: гитара в углу, разбросанные подушки, мольберт с недописанной абстракцией, стопки книг о мотоспорте и философии экзистенциализма. И стол, ломившийся от коробок с суши, пиццы, тапас и бутылок – от изысканного бургундского до дешёвого, но весёлого текилы и какого-то ядрёного самбуки.

— Правило первое! — провозгласила Кейт, наливая нам всем по стопке текилы с лимоном и солью прямо в руки. — Про гонки, контракты и мою дурацкую помолвку – ни слова! Нафиг! Правило второе – пьём то, что хотим, и поём то, что помним! Отцы-основатели рока спасут нашу душу от этого светского ада!

И понеслось. Адреналин после гонки смешался с алкоголем, превратившись в гремучую, счастливую смесь. Кейт оказалась ходячей энциклопедией рока. Мы орали «We Will Rock You», тряся воображаемыми микрофонами, пустились в пляс под «Bad Romance», а потом, подвывая от смеха, пытались спеть многоголосие «Bohemian Rhapsody». Я выпалила все партии за Фредди Меркьюри, Кейт мычала басом, а Эстер… Эстер сначала отсиживался в кресле, с видом царственного наблюдателя, с ироничной улыбкой на губах. Но после второй стопки текилы и под наши с Кейт дикие уговоры, он встал, взял гитару (оказалось, умеет), и чистым, низким бархатным баритоном начал «Hotel California». Это было так неожиданно, так по-человечески и так чертовски талантливо, что я обомлела, а Кейт завизжала от восторга.

— Боже, братец, а я и не знала, что ты умеешь! Ты что, в юности в гараже концерты устраивал? — захохотала она.
— Молчи, — только и сказал он, но улыбка не сходила с его лица.

Мы пели, пили, смеялись. Говорили о всём и ни о чём. Кейт рассказывала дурацкие истории из художественной школы, я – о проделках с Джейн и Климом в универе. Эстер слушал, задавал вопросы, и в его глазах не было привычной оценки – был интерес. Настоящий.

В какой-то момент Кейт, красная от смеха и самбуки, плюхнулась на диван и заснула почти мгновенно, обняв пустую бутылку от текилы. Музыка смолкла. В внезапной тишине огромного дома стало слышно только наше дыхание и тиканье старинных часов в коридоре.

Я стояла у камина (конечно же электрического, если бы был настоящий, то Кейт уже бы дом спалила), глядя на языки искусственного пламени. Голова приятно кружилась, тело было лёгким и расслабленным после победы и этого безумного вечера. Я чувствовала его приближение, даже не оборачиваясь. Он остановился сзади, так близко, что тепло его тела касалось моей спины, а запах – кожи, текилы, дыма и просто него – окутал меня.

— Ты сегодня… — он начал и запнулся. Его голос был тише, грубее обычного, без намёка на иронию. — Ты была невыносима. На трассе. Все эти недели. Невыносимо прекрасна. И невыносимо быстра. И я… я почти схожу с ума.

Я обернулась. Мы стояли так близко, что наши носы почти соприкасались. В его карих глазах плавали отблески искусственного огня и что-то ещё – тёмное, глубокое, бездонное. Его дыхание сбилось.

— Я просто делала то, за что ты меня нанял, — прошептала я. Мои губы едва шевелились, звук терялся где-то в горле.

— Врёшь, — так же тихо парировал он. Его взгляд упал на мои губы, задержался там, заставив сердце бешено колотиться где-то в горле. — Ты играла. Со мной. С самого начала. Каждое твоё платье, каждый взгляд – это был выстрел.

— А ты разве нет? — моя рука сама, будто против воли, поднялась и легла ему на грудь, на твёрдые мышцы под тонкой тканью чёрной футболки. Я чувствовала, как бьётся его сердце – быстро, сильно, в такт моему. — Цветы, записки, ночные визиты… это разве не игра?

— Это была агония, — его голос прозвучал как исповедь, вырванная усталостью, победой, ночью и алкоголем. — От желания. Увидеть эту искру вблизи. Прикоснуться. Держать. Боясь, что если подойду как все – ты исчезнешь. Глупо. По-детски.

— Очень, — согласилась я, и мои пальцы слегка сжали ткань его футболки, притягивая его на миллиметр ближе.

Он наклонился. Медленно, давая мне время отстраниться, последний шанс соблюсти дурацкие правила. Я не отстранилась. Я потянулась навстречу. Его губы коснулись моих – сначала осторожно, почти вопросительно, пробуя. Потом увереннее, жадно, с той же неистовой концентрацией, с какой он шёл на обгон. Это был не поцелуй победителя или хозяина. Это был поцелуй равного. В нём был вкус соли, лайма, текилы и той самой неукротимой стихии, что бушевала в нас обоих. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до его рук, которые обхватили мою талию и притянули меня так, что наши тела слились воедино, до огня, прокатившегося по всем жилам и растопившего последние остатки льда.

Мы разошлись, чтобы перевести дыхание, лоб к лбу, глаза в глаза. Его дыхание было тёплым и прерывистым на моей коже.
— Правила, — хрипло прошептал он, и в этом слове был уже не приказ, а вопрос.
— К чёрту правила, — ответила я, прежде чем ум успел что-то запретить, и снова нашла его губы.

Он взял меня за руку и повёл из гостиной, осторожно обходя спящую Кейт. Мы поднялись по широкой лестнице в полутьме. Он вёл меня не в гостевую, а в свои личные апартаменты – крыло дома, куда, как я поняла, не ступала нога даже прислуги. Комната была такой же минималистичной и безупречной, как и он сам на публике: всё в оттенках серого и чёрного, огромная кровать, панорамное окно в ночь. И в то же время здесь витал его запах – настоящий, сокровенный.

Дальше было слияние огня и ярости, нетерпения и замедленных, пытливых прикосновений, как будто мы изучали друг друга заново. Всё было иначе, чем в том сне. Здесь не было места наблюдению со стороны. Здесь было только настоящее, острое, шокирующее чувство – его руки на моей коже, мои ногти, впивающиеся в его плечи, наши сбившиеся в унисон дыхания, переходящие в шёпот и тихие стоны. Это было падение без страха, гонка без финишной черты, взрыв, в котором все маски, все игры, все «личные границы» сгорели дотла, оставив только голую, жгучую, пугающую правду.

Я уснула, уткнувшись лицом в его шею, под тяжёлую, тёплую руку, лежащую на моём бедре, слушая ровный стук его сердца. Последним смутным ощущением был его поцелуй в висок и тихий, сдавленный смешок в темноте:
— Ну вот и доигрались, куколка.

А утром меня разбудил не будильник, а звонкий, полный сарказма голос Кейт, доносившийся из-за двери:
— Эй, там, в эпицентре морального падения! Я слышала, как вы тут в три часа ночи гитару роняли! Я заказываю чудовищно жирный завтрак на мамин счёт, чтобы вылечить ваше коллективное похмелье и выяснить все пикантные детали. У вас есть двадцать минут, чтобы прикинуться приличными людьми и выйти, пока домоправительница не вернулась!

Я открыла глаза и встретилась взглядом с Эстером. Он уже не спал, лежал на боку, подпирая голову рукой, и смотрел на меня. В его карих глазах не было ни сожаления, ни триумфа. Была усталость, какая-то странная, новая, незнакомая нежность и та самая, знакомая уже искра вызова – но теперь направленная не на борьбу, а на что-то другое.

— Ну что, чемпионка, — сказал он, и уголок его рта дрогнул. — Готова к последствиям?

Я потянулась, чувствуя приятную ломоту во всём теле, и натянула на себя его просторную футболку, валявшуюся на полу. На ней красовался логотип какой-то давно забытой гаражной рок-группы.
— Последствия, — парировала я, чувствуя, как по лицу разливается глупая, беззаботная улыбка, — это когда проигрываешь. А я вчера выиграла. Помнишь?

Он рассмеялся, низко и счастливо, и потянул меня к себе, крепко обняв на секунду, прежде чем выпустить в этот новый, непредсказуемый день.
— О, я отлично помню. Это, наверное, был единственный раз в жизни, когда поражение, — он поцеловал меня быстро, влажно, в уголок губ, — чувствуется как абсолютная, сокрушительная победа.

И пока Кейт гремела сковородками внизу, а мир за огромным окном возвращался к своим обычным, неидеальным правилам, было ясно одно – игра перешла в совершенно новую, неизведанную фазу. И правила к ней ещё только предстояло написать. Вместе.

                             ***

Спуститься на кухню в его футболке было испытанием. Но не потому, что было стыдно. А потому, что ткань хранила тепло его кожи и запах — не одеколона, а него: ночи, скорости, чего-то дикого и настоящего. И этот запах кружил голову сильнее вчерашней текилы.

Кейт уже устроила на кухне пир на весь мир. Увидев меня, она издала победный клич:
— А вот и наша чемпионка! В боевых трофеях! Братец, смотри, твоя футболка на ней смотрится куда лучше, чем на тебе!

Я почувствовала, как кровь ударила в щёки. Эстер сидел на барном стуле, откинувшись назад. И он… сиял. Нет, он не улыбался во весь рот. Но всё в нём кричало о победе — не на трассе, а в чём-то гораздо более важном. Его карие глаза, обычно такие тяжёлые и изучающие, горели тёплым, живым золотом. Они ловили меня у входа и уже не отпускали. В уголках губ играла неприкрытая, почти мальчишеская усмешка — та самая, что я видела ночью на горе.

— Согласен, — сказал он, и его голос звучал низко, бархатисто, с лёгкой хрипотцей, от которой по коже пробежали мурашки. — Цвет ей идёт. — Он отпил кофе, не отрывая от меня взгляда, и его взгляд был таким прямым, таким обжигающе-внимательным, что я почувствовала себя под прожектором.

Кейт что-то трещала про яичницу, но её голос стал просто фоном. Весь мир сузился до него. До этого нового, непривычного Эстера, который не скрывал своего состояния.

Я села, стараясь смотреть в тарелку, но чувствовала каждый его вздох, каждое движение. Он не просто наблюдал. Он наслаждался. Видом моей спутанной шевелюры, тем, как я краснею, тем, что я вообще здесь, в его доме, в его одежде.

— Ешь, чемпионка, — сказал он, и в его тоне прозвучала не команда, а какое-то тёплое, почти нежное повелительное наклонение. Он подвинул ко мне тарелку с круассанами. — Тебе нужны силы. День будет долгим.

— Тренировка, — пробормотала я, намазывая масло, лишь бы занять дрожащие руки.
— Не только, — легко парировал он. Его нога под столом нашла мою, не случайно, а намеренно, и мягко прижала. — У нас есть неотложные дела. Например, обсудить твою новую гоночную экипировку. И… прочее.

«Прочее» повисло в воздухе, наполненное вчерашней ночью. Он не стеснялся. Не делал вид. Он был счастлив и хотел, чтобы я это видела. И это было в тысячу раз страшнее его обычной холодности.

— Экипировкой пусть Аид занимается, — попыталась я отгородиться делом.
— Аид занимается техникой. А я — твоим имиджем, — он улыбнулся, и это была ослепительная, открытая улыбка, от которой у меня перехватило дыхание. — И всем, что с ним связано. Так что после тренировки — ко мне в офис. В «Реквиеме». Мы всё обсудим. Детально.

Он говорил это при Кейт, но обращался только ко мне. И в его словах не было скрытой угрозы — было нетерпеливое, живое желание продолжить. Продолжить всё.

— Я… не знаю, сколько продлится тренировка, — слабо попыталась я выиграть время.
— Сколько потребуется, — он отмахнулся, как от пустяка. — Я подожду. У меня сегодня светит только одно важное дело. — И его взгляд сказал яснее слов: это дело — ты.

Кейт, наконец, не выдержала этой насыщенной, безмолвной перепалки.
— Боже, вы прямо искритесь! — фыркнула она, но в её глазах читалось любопытство. — Ладно, ладно, не буду мешать вашему… стратегическому планированию. Я пойду, пожалуй, свой хаос в мастерской наведу.

Она ушла, оставив нас в гулкой тишине кухни. Которая тут же наполнилась его энергией — плотной, радостной, неумолимой.

Он встал, подошёл к кофемашине, чтобы долить себе кофе, и по пути его рука скользнула по моим плечам — быстро, легко, но намеренно. Прикосновение обожгло, как током.

— Не бойся, — сказал он тихо, стоя рядом, так что я чувствовала его тепло. — Я не кусаюсь. Если только приятно. Но лучше бы ты меня покусала. — Он усмехнулся, и этот звук был таким живым, таким искренним, что что-то внутри дрогнуло.

В этом и был весь ужас. Он не был монстром. Он был… реальным. Счастливым, эмоциональным, настойчивым мужчиной, который получил то, чего хотел, и теперь не собирался это отпускать. И его счастье было таким же заразительным и опасным, как его гнев.

— Я не боюсь, — соврала я, вставая. Мне нужно было пространство. Дистанцию от этого его всепоглощающего присутствия. — Мне просто нужно ехать. Одежда…

— В прихожей. Но ты можешь оставить футболку, — сказал он, и в его глазах промелькнул озорной огонёк. — Сувенир. На память о первой совместной победе.

Я ничего не ответила, просто кивнула и почти побежала из кухни. В гостиной, на полу, я сбросила его футболку, как горячую картошку, и натянула свои вещи. Они казались чужими, слишком грубыми после нежности той ночи.

В прихожей я уже вызывала такси, когда он снова появился в дверном проёме. Он опёрся о косяк, сложив руки на груди, и смотрел на меня с тем же невыносимым, счастливым пониманием.

— До встречи в «Реквиеме», Ники, — сказал он. И это не было вопросом. Это было обещанием. Радостным, нетерпеливым, неизбежным.

Я выскочила на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, но не смог остудить жар в щеках и тот странный вихрь в груди — смесь паники и чего-то ещё, какого-то глупого, предательского ответного тепла.

В такси я закрыла глаза. Он был счастлив. Он не давил злобой — он давил этой своей новой, обезоруживающей открытостью. Он не оставлял лазеек, не давал времени на передышку. Он видел в нас «совместную победу» и уже строил планы на будущее. Наше общее будущее.

И самое страшное было то, что часть меня — та самая, что мчалась с ним по ночной трассе, та, что ответила на его поцелуй, — отозвалась на это. Отозвалась трепетом и страхом, но и… предвкушением. От которого становилось ещё страшнее.

Потому что играть в кошки-мышки с холодным хищником было одно. А вот понять, что этот хищник может быть ещё и… тёплым, настойчивым, по-своему искренним — и хотеть от тешь не подчинения, а чего-то настоящего, — это было уже совсем другая история. История, к которой я была не готова. Но от которой, как чувствовала кожей, уже не смогу просто убежать.

Внутри меня всё ещё пел мотор. Не метафорически — реально, на клеточном уровне, вибрировал тот же низкий рёв, что вырывался из байка «Реквиема», когда я рвала асфальт на последнем круге. Я выиграла. Его. На его трассе. Первая официальная гонка, и моё имя теперь будет в протоколах выше его. Эта мысль была чистейшим, раскалённым адреналином, жгущим жилы.

Я стояла в своей квартире, прислонившись лбом к холодному стеклу балконной двери, но не видела ночной город. Перед глазами всё ещё мелькали отбойники, его чёрный силуэт в зеркалах, и его лицо после финиша — не злое, не холодное. Сияющее. С таким диким, живым, счастливым восхищением, от которого у меня до сих пор подкашивались ноги.

И этот взгляд преследовал меня сильнее любой его слежки.

Вечеринка у Кейт растворилась в весёлом, тёплом тумане. Текила, дурацкие песни, её смех. И он. Всё время он. Его нога, намеренно касающаяся моей под столом. Его бархатный голос, подхватывающий гитарный рифф. Его рука, скользнувшая по моим плечам, когда он проходил мимо — быстро, но так, что каждый нерв замер от этого прикосновения.

А потом — такси. И его последние слова в дверном проёме особняка, тихие и неумолимые, как приговор:
«До встречи в «Реквиеме», Ники».

Не вопрос. Обещание.

Я зажмурилась, пытаясь прогнать его образ. Но он не уходил. Он просто менялся. Теперь это был не владелец команды, а тот парень с горы — с ветром в чёрных волосах и огнём в глазах. Тот, кто смеялся моей дерзости и бросал вызов на ночную гонку. Тот, чья кожа пахла скоростью и ночью, а не переговорными комнатами.

От этой мысли по спине побежали мурашки. Не от страха. От чего-то другого. От щемящего, опасного предчувствия, что игра перешла на новый уровень, где правила ещё не написаны, а ставки стали… личными. Слишком личными.

Мне нужно было отвлечься. Я скинула одежду, пахнущую дымом и чужим домом, и залезла под душ. Почти обжигающая вода должна была смыть всё — запах, воспоминания, это странное внутреннее дрожание. Но она только закрепила ощущения. Каждая капля на коже напоминала о чём-то: вот — о брызгах шампанского, когда Кейт кричала «за победу!», вот — о его взгляде, скользящем по моему оголённому плечу за завтраком.

Я вытерлась, натянула старый, мягкий халат и повалилась на кровать. Усталость накрывала тяжёлой волной. Глаза слипались. Последним осознанным ощущением был запах чистых простыней и далёкий, надрывный гул в ушах — эхо сегодняшних моторов.

                              ***

Я не сразу поняла, что это сон. Или не сон. Слишком реально.

Я снова на трассе. «Кубок Призрачной Скалы». Но всё не так. Нет других гонщиков. Только бесконечная лента асфальта, вьющаяся по краю обрыва в полной, гнетущей тишине. И только два мотора воют в этой тишине — мой и его.

Мы мчимся колесо в колесо. Я вижу краем глаза его профиль в шлеме. Он смотрит на меня. Не на дорогу. На меня. И улыбается. Сквозь забрало виден оскал — торжествующий, одержимый.

— Догоняй, куколка! — его голос звучит прямо у меня в шлеме, без рации, как мысль. — Или боишься?

Я вжимаю газ в пол. Мой байк рычит, вырываясь вперёд на сантиметр. Но он тут же сравнивается. Мы летим к финишной черте, которая в этой галлюцинации — не линия, а край обрыва. Прямо в чёрную пустоту.

— Вместе, — слышу я его голос. И это не вызов. Это… предложение. Страшное и неотразимое.

В последний момент перед пропастью я должна свернуть. Должна затормозить. Но тело не слушается. Руки вцепляются в руль, нога давит на газ ещё сильнее. Адреналин бьёт в виски, слаще любого наркотика. И я понимаю, что не хочу сворачивать. Хочу посмотреть, что будет, если лететь дальше. Вместе с ним.

Мы одновременно пересекаем край. Ощущение падения вышибает воздух из лёгких. Но это не падение. Это полёт. Бесшумный, медленный, в кромешной тьме. И он всё так же рядом. Его шлем исчез. Он смотрит на меня тем самым утренним взглядом — счастливым, всепонимающим. Тянет ко мне руку.

И я… протягиваю свою.

В тот миг, когда наши пальцы вот-вот должны соприкоснуться, тьма взрывается ослепительно-белым светом. Светом люминесцентных ламп раздевалки «Реквиема».

Я дёрнулась, чуть не свалившись с узкой скамьи. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Перед глазами плыли пятна. Я сидела в настоящей, холодной раздевалке, на мне был потный комбинезон, а в ушах стоял реальный, приглушённый гул ангара.

Рядом стоял Аид. Он смотрел на меня своими зелёными, как утром в лесу, глазами. Без эмоций.
— Отключилась на три минуты после финиша, — констатировал он ровным голосом. — Эмоциональное истощение плюс перегрузка. Обычное дело после первой серьёзной победы. Механик помог снять шлем и довёл сюда.

Не было никакой вечеринки. Не было такси. Не было его слов в дверях. И падения тоже не было.

Гонка только что закончилась. И я… я отрубилась прямо на трассе? Или всё, что было после — это глюк, накативший за эти три минуты отключки?

Стыд, острый и жгучий, ударил мне в лицо. Я не помнила, как слезла с байка. Что я делала? Что говорила?

— Я… — голос сел. — Я что-то говорила? Делала?

Аид пожал одним плечом.
— Ничего внятного. Просто стояла и смотрела в пространство. Хартман подошёл, но медперсонал его отстранил. Он сейчас ждёт снаружи. — Аид изучающе посмотрел на меня. — Совет: возьми себя в руки. Покажи ему, что ты не сломалась. Иначе он решит, что купил хрупкий товар.

Его слова, как ледяной душ, вернули меня в реальность. Я кивнула, сглотнув ком в горле. Вытерла ладонью мокрое лицо, встала. Ноги дрожали, но держали.

— Где он? — спросила я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

— У выхода.

Я вышла. Ещё пахло горелой резиной и бензином. И он был там.

Эстер Хартман стоял, оперевшись о стену, в своём гоночном комбинезоне, расстёгнутом до пояса. На его лице не было утреннего сияния из моего глюка. Было напряжённое, сосредоточенное выражение. Он увидел меня — и в его глазах промелькнуло что-то острое, как щуп. Оценка. Беспокойство? Нет. Интерес. Ещё более пристальный.

— Филтон, — сказал он, отталкиваясь от стены. — Объясни, что это было.

Не «ты в порядке?». Не поздравления. Объясни.

И это, чёрт возьми, было лучше любой жалости. Это был вызов. Настоящий. На той территории, где я его понимала.

Я расправила плечи, глядя ему прямо в глаза.
— Что было? Адреналиновый криз. Бывает, когда выигрываешь у владельца команды в первой же гонке. Не привыкли проигрывать, Хартман? — Я вложила в голос всю нахальность, на какую была способна, заглушая внутреннюю дрожь.

Он замер на секунду. Потом его губы дрогнули. Не в улыбку. В что-то другое. Более опасное.
— Привыкнуть? Нет. И не собираюсь. — Он сделал шаг ближе. — Но это не ответ на мой вопрос. Ты ушла в себя. Полностью. На три минуты. Что ты там видела?

Его вопрос прозвучал не как допрос. Как… требование поделиться. Как будто эти три минуты моей отключки были его собственностью.

Вспышка того глюка — полёт в пропасть, его протянутая рука — пронеслась перед глазами. Жарко ударила в щёки.
— Видела, как открываю банку с твоим гонораром, — огрызнулась я. — Всё в купюрах по пятьдесят. Очень впечатляет.

Он рассмеялся. Коротко, сухо. Но в его взгляде что-то смягчилось. Уступило. Ненамного.
— Ладно. Храни свои секреты. Пока. — Он оглядел меня с ног до головы, и этот взгляд был уже не медицинским, а… другим. Напоминающим. — Завтра. Девять утра. Мой офис в «Реквиеме». Мы обсуждаем твой контракт на сезон. И стратегию. Нашу стратегию. И еще кое-что.

— Ты ведь знаешь, что я тебя никогда не полюблю? — Внезапно спросила я, наконец надев шлем.

— Никогда не говори никогда, куколка, все может измениться. — Наглая, зато уже знакомая мне ухмылка расцвела на лице Эстера. Я закатила глаза. Он не исправим.

Он развернулся и ушёл, оставив меня стоять в пропитанном запахами гонки воздухе. Но его присутствие, тяжёлое и неумолимое, висело в пространстве, как и прежде.

Я медленно выдохнула. Никакой вечеринки. Никаких дурацких дуэтов. Никаких объятий, нежных поцелуев и слов в дверях.

Был только холодный расчёт Аида. И его — Эстера — жадный, требовательный интерес.

И тот глюк… тот полёт в пропасть рука об руку с ним. Мозг выдал это как самую страшную, самую сокровенную фантазию? Или как предупреждение?

Я не знала. Знало только одно: игра была в самом разгаре. И на кону теперь была не просто моя карьера. А что-то гораздо более хрупкое и опасное. Что-то, что в три минуты отключки выглядело одновременно как кошмар… и как самое заветное, запретное желание.

Я пошла к своему байку, чтобы ехать домой. К той самой тихой квартире, где не будет его запаха, его взгляда, его счастливой улыбки.

Но я уже знала — они будут ждать меня там. В тишине. И в снах.