Сумеречный свет.

Утро началось с того, что я трижды промахнулась мимо кофемашины, пытаясь налить кофе с наполовину закрытыми глазами. Мозг, запрограммированный на подъём в шесть, сегодня наотрез отказывался просыпаться. В зеркале на меня смотрела девушка с синяками под глазами цвета увядшей сирени и странным, чуть растерянным выражением лица. Как будто она забыла что-то важное. Или наоборот — слишком хорошо помнила. Только она помнила то, чего на самом деле не было.

Помнила вес его руки на своём бедре. Тепло его дыхания на шее. Звук его смеха — низкого, живого, такого непривычного. И его утренний взгляд, полный того самого счастливого, неумолимого понимания, от которого хотелось то ли бить посуду, то ли спрятаться под одеяло до следующего года.

Я встряхнула головой, пытаясь сбросить оцепенение. Душ. Почти ледяная вода. Зубная паста, резкая, мятная. Стандартный ритуал, как броня. Но сегодня броня трещала по швам.

Выбирая одежду, я на секунду замерла перед шкафом. Пальцы сами потянулись к привычному чёрному — спортивным штанам, футболке. Но что-то внутри, упрямое и дразнящее, прошептало: «А что, если…»

Если что? Если продолжить ту войну, которая теперь казалась такой детской?

Я всё же надела чёрные узкие кожаные штаны. Но сверху — не футболку, а тончайший чёрный топ из кружева и шифона, через который отчётливо проступали контуры тела и тёмная полоска бюстгальтера. Сверху накинула кожаную куртку, но не застегнула. И высокие грубые ботинки на шнуровке. Противоречивый образ: воин и соблазнительница в одном лице. Идеальное отражение моего нынешнего состояния.

На трассе ещё пахло ночной прохладой и сыростью. «Реквием» просыпался — где-то урчали двигатели на холостом ходу, звенели инструменты. Я направилась к раздевалке, чувствуя на себе привычные взгляды механиков. Сегодня они задерживались на мне дольше обычного.

Я ещё не дошла до двери, как его тень перекрыла мне путь.

Эстер стоял, скрестив руки на груди. На нём был не деловой костюм, а спортивная форма «Реквиема» — чёрная, с красными акцентами, обтягивающая каждую мышцу. Но выражение лица было не спортивным, а каменным. Его карие глаза, ещё недавно такие тёплые, сейчас были холодны, как речной лёд в марте.

— Филтон, — его голос прозвучал ровно, без эмоций. Он кивнул в сторону моего топа. — Это что?

— Одежда, — парировала я, стараясь звучать так же безразлично. — Люди обычно в ней ходят. Ты что, не в курсе?

— Не умничай. Ты знаешь, о чём я. Или ты решила, что одна победа даёт тебе карт-бланш на дресс-код цирка шапито?

От его тона внутри всё сжалось, но я выпрямила спину.
— Мой дресс-код прописан в контракте? Нет? Тогда это не твоё дело.

— Всё, что происходит в моей команде, — моё дело. — Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной. — Ты не одна здесь, Ники. Вокруг тебя два десятка мужчин, у которых адреналин вместо крови и которые не видели женщины ближе чем за пять метров последние полгода. Ты думаешь, они смотрят на твои кружева и восхищаются твоим чувством стиля?

— А что, они смотрят? — я подняла бровь, делая вид, что его слова меня забавляют. — Спасибо, что просветил. А то я не заметила.

— Хватит! — его голос сорвался на полтона выше, в нём впервые прорвалось раздражение. — Ты играешь с огнём. И не только со мной. Скоро они все начнут на тебя вешаться, лезть с дурацкими предложениями, отвлекать на тренировках. И это скажется на результате. На моём результате. Поняла?

Что-то во мне вспыхнуло — ярко, яростно, болезненно. Это было даже не гнев. Это было предательство. После вчерашнего, пусть и всего лишь моего сна. Разве так общаются с людьми, которые тебе хоть немного симпатизируют? Он говорил со мной как с проблемным активом. Как с неуправляемой лошадью, которая портит дисциплину в конюшне.

— Поняла, — сказала я тихо, и мой голос прозвучал странно спокойно. — Поняла прекрасно. Не волнуйся, Хартман. Твой драгоценный результат в безопасности. Я же всего лишь инструмент для его достижения, верно?

Я не стала ждать ответа. Развернулась и пошла прочь, к тренировочному залу, где меня ждал Аид. Спина горела под его взглядом. А внутри всё ныло от какой-то глупой, детской обиды, которую я сама себе запрещала чувствовать.

Аид уже ждал на борцовском ковре, разминая кисти. Его зелёные глаза, обычно такие отстранённые, сузились, когда он увидел моё лицо.

— Опоздала на четыре минуты, — констатировал он. — И выглядишь так, будто только что проиграла заезд мопеду.

— Прекрасно себя чувствую, — буркнула я, скидывая куртку. — Давай уже начнём. Хочу кого-нибудь побить.

— Меня, например? — он хмыкнул. — Плохая идея. У меня сегодня настроение ломать строптивых новичков. — Но в его голосе не было угрозы. Была знакомая, почти братская ухмылка.

Мы начали разминку. Обычно Аид был сосредоточен и немногословен. Но сегодня, видимо, уловив моё состояние, он нарушил своё правило.

— Хартман довёл? — спросил он внезапно, пока мы делали растяжку.

Я фыркнула.
— А когда он не доводит? Сказал, что мой топ сводит с ума всю мужскую часть команды и ставит под угрозу священный гоночный результат.

Аид на секунду замер, потом тихо рассмеялся — сухим, коротким звуком.
— Ну, насчёт топа он, возможно, и прав. — Он бросил оценивающий взгляд. — Но не потому, что ты отвлекаешь механиков. А потому, что это отвлекает его. И он ненавидит, когда что-то выводит его из равновесия. Особенно если это что-то — ты.

Его слова попали в точку с такой точностью, что у меня перехватило дыхание.
— Он… что, говорил что-то?

— Хартман? Со мной? О чувствах? — Аид поднял бровь так выразительно, что я невольно хмыкнула. — Нет. Но я его знаю давно. Он как сложная система охлаждения: снаружи — лёд, внутри — температура под двести. А ты эту систему регулярно перегружаешь. Он просто не знает, как с этим справляться, кроме как через приказы и контроль.

Не знает, как справляться. Эта мысль была новой. Пугающей и… дающей какую-то странную власть.

— А как, по-твоему, надо справляться? — спросила я, больше из любопытства, чем надеясь на ответ.

Аид закончил растяжку и встал, глядя на меня своими проницательными зелёными глазами.
— Есть два варианта, Филтон. Первый — сломать систему. Вызвать перегрев. Но тогда есть риск, что она взорвётся, и осколки полетят во все стороны, включая тебя. — Он сделал паузу. — Второй — научиться управлять температурой. Давать остывать, когда нужно. И подогревать… только когда это действительно того стоит. И только в нужном месте.

Он сказал это с такой невозмутимой серьёзностью, что осознание смысла пришло ко мне с запозданием на пару секунд. А потом я рассмеялась. Настоящим, громким, очищающим смехом, которого во мне не было, кажется, целую вечность. Это была шутка. Сухая, почти невидимая, но шутка. От Аида.

— Боже, — выдохнула я, вытирая слезу со щеки. — Ты только что пошутил. Мир определённо катится в тартарары.

Уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.
— Не рассказывай никому. Испортишь мне репутацию сурового надзирателя.

Переполненная внезапной благодарностью — за совет, который не был советом, за шутку, которая была поддержкой, за это молчаливое понимание — я на импульсе шагнула вперёд и обняла его. Быстро, по-дружески. Он на секунду застыл, непривычный к таким проявлениям, потом похлопал меня по спине одной сильной рукой.

— Ладно, ладно, хватит сентиментальностей, — буркнул он, но не отстранился сразу.

В этот момент дверь в зал распахнулась.

На пороге стоял Эстер.

Он замер, и его лицо стало маской из чистого, нефильтрованного льда. Его взгляд скользнул с моего обнимающего Аида руки на моё лицо, ещё влажное от смеха, и обратно к Аиду. В воздухе что-то щёлкнуло — резко, опасно.

— Аид, — произнёс Эстер. Его голос был тихим, но каждый слог резал воздух, как лезвие. — Мне нужно с тобой поговорить. Сейчас.

Это не было просьбой. Это был приказ, произнесённый тоном, который не оставлял места для обсуждения. Аид вздохнул, едва заметно, и кивнул мне.
— Продолжай разминку.

Они вышли, и дверь закрылась за ними с мягким, но окончательным щелчком.

Я осталась одна посреди зала, и смешливый подъём моментально сменился тяжёлым, свинцовым чувством в животе. Тон Эстера, его взгляд… Это было не просто раздражение. Это было что-то первобытное, тёмное. Ревность? Нет, слишком простое слово. Это было ощущение нарушения границ его территории. И Аид, и я — мы оба оказались на этой территории.

Я пыталась продолжать разминку, но все движения стали механическими. Через десять минут дверь снова открылась. Вошёл Эстер. Один. Его лицо было непроницаемым, но в глазах бушевала буря.

— Тренировка отменена, — сказал он коротко. — Аид занят.

— Чем? — вырвалось у меня, хотя я уже знала ответ.

— Обсуждением профессиональной этики, — отрезал он. Его взгляд упал на мой топ, и в его глазах вспыхнуло то самое пламя, которое он так старательно пытался потушить утром. — И дресс-кода. Уезжай домой, Ники. И в следующий раз, когда придёшь на мою базу, оденься соответствующим образом. Как гонщик. А не как…

Он не закончил. Но неоконченная фраза повисла в воздухе, более обидная, чем любое прямое оскорбление.

Я не стала ничего говорить. Просто накинула куртку, взяла сумку и вышла, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину насквозь.

                             ***

Дверь моего кабинета в «Реквиеме» захлопнулась с такой силой, что задрожали стёкла в панорамном окне. Я стоял посреди комнаты, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. В ушах всё ещё стоял её смех. Её смех с ним. И этот дурацкий, фамильярный объятие.

Я видел красное. Буквально. Край зрения затягивало мутной, алой пеленой.

Аид вошёл через минуту. Спокойный, невозмутимый, как всегда.
— Ты хотел поговорить.

— Что это было? — мой голос прозвучал хрипло, не своим.

— Тренировка. С небольшим элементом психологической поддержки. — Он скрестил руки на груди, изучая меня. — У неё был тяжёлый разговор с тобой. Она была на взводе. Я попытался снять напряжение.

— Обнимая её? — слова вырвались с такой яростью, что даже я сам удивился.

Аид не моргнул.
— Это было дружеское объятие. Минутное. И, если ты не заметил, я не инициировал его.

— Я запрещаю, — прошипел я. — Запрещаю тебе пересекать профессиональные границы. Она не твоя подружка. Она — гонщик. Твой подопечный. Всё.

Аид долго смотрел на меня. Его зелёные глаза были полны не осуждения, а… сожаления. Как будто он видел что-то очень печальное.
— Эстер, — сказал он наконец, необычно мягко. — Ты покупаешь себе проблемы. Большие. Она не кукла и не робот. У неё есть чувства. И то, что происходит между вами, выходит далеко за рамки контракта. Игнорировать это — глупо. А пытаться контролировать через меня — ещё глупее.

— Я ничего не игнорирую! — рявкнул я, ударив кулаком по столу. Стакан с ручками подпрыгнул. — Я пытаюсь навести порядок! В команде! В её голове! Хотя бы в её гардеробе, чёрт возьми!

— Порядок в её голове начнётся, когда ты разберёшься с порядком в своей, — холодно парировал Аид. — Ты ведёшь себя как подросток, который не знает, как обращаться с девочкой, которая ему нравится. Только у тебя в руках не букет цветов, а многомиллионный контракт и власть. И это делает твою игру очень, очень опасной. Для неё. И для тебя.

Он развернулся и вышел, оставив меня наедине с гудящей тишиной и собственными ядовитыми мыслями.

Он был прав. Чёрт его дери, он был абсолютно прав.

Я просидел в кабинете до глубокой ночи. Пытался работать. Просматривал отчёты, контракты, телеметрию. Но перед глазами всё время стояло её лицо. Сначала — разъярённое, когда я отчитывал её за этот чёртов топ. Потом — смеющееся, с Аидом. А потом… потом вчерашнее. Уязвимое. Будто она видит то, что нам простым смертным недоступно. Наверное, так и есть. Мы — простые смертные, она — богиня. И я это вижу. Вижу, как она смотрит на всех с высока, но неизменно протягивает руку помощи, если человек нуждается в ней. Действительно, богиня, а не ангел. Еще и до безумия красивая. Просто невыносимо красивая. И родная. Она выглядит так, словно если ее коснуться, то она просто рассыпется на осколки. Хрупкая. Нежная. Моя.

Я не выдержал. В два часа ночи я сел в машину и поехал. Без цели. Просто нёсся по пустым ночным улицам, пока не оказался у её дома. Я заглушил двигатель и сидел, глядя на тёмные окна её квартиры. В одном горел слабый свет — наверное, ночник в спальне.

Безумие. Чистейшее безумие.

Я достал телефон. Набрал её номер. Он прозвонал четыре раза, прежде чем она ответила. Голос был сонным, хриплым.

— Алло? — она пробормотала.

— Это я, — сказал я. И тут же пожалел. Это прозвучало как признание поражения.

На том конце несколько секунд царила тишина. Потом я услышал шорох, будто она села в кровати.
— Что случилось? — её голос стал настороженным, но без злости.

— Ничего. Всё. — Я провёл рукой по лицу. — Я не могу… Я не могу так, Ники.

— Как? — её вопрос прозвучал тихо.

— Как сегодня. Как вчера. Как все эти недели. — Слова вырывались сами, неотредактированные, сырые. — Я не знаю, как с тобой быть. Ты выводишь меня из равновесия. Ты заставляешь меня говорить и делать то, что я не планировал. Ты смеёшься с другим мужчиной на моей базе. Ты носишь эти вещи, которые сводят меня с ума. Ты выигрываешь у меня. Ты… — я запнулся, пытаясь найти слова, которых не существовало. — Ты просто есть. И я не могу это игнорировать. Не могу контролировать. И я ненавижу это чувство.

Я замолчал, ожидая насмешки, гнева, хлёсткой отповеди.

Но она молчала. Долго. Так долго, что я уже подумал, что она положила трубку.
— Я тоже, — наконец прошептала она. Так тихо, что я едва расслышал. — Ненавижу это чувство. Что ты можешь вот так… вломиться. В мой дом. В мой телефон. В мою голову. После всего, что ты сказал сегодня.

— Я знаю, — выдохнул я. — Я был мудаком. Я всегда мудак, когда дело касается тебя. Потому что я не знаю другого способа.

— Научись, — сказала она, и в её голосе послышалась усталая улыбка. — А то у Аида скоро закончатся шутки, чтобы меня успокаивать.

Я невольно усмехнулся. Звук получился хриплым, неуклюжим.
— Он тебе нравится, да? Аид?

— Он… нормальный. Не лезет в душу с грязными ботинками. И да, умеет вовремя пошутить. — Она помолчала. — Это не значит, что я хочу его обнимать. Это было… порывом. После твоего «выступления».

«Порывом». От этого слова стало немного легче. Чуть-чуть.
— Я не хочу, чтобы ты его обнимала, — признался я, ненавидя себя за эту детскую ревность, но не в силах её остановить.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Это и было заметно.

— Выходи, я у твоего дома. — внезапно признался я. Идиотический идиот. Увидел ее фигуру, выглядывающую из окна.

— Пять минут.— только и сказала она.

И действительно, через пять минут ники вылетела из подъезда и как будто стесняясь подошла к машине.

— Что, боишься со мной в одну машину садиться? — усмехнулся я.

— Грех не боятся. Вдруг ты меня решишь в лес увезти и закопать заживо? — она все таки села в машину. И Господи спасибо — нормально одета! Черные штаны, белая футболка и моя кожаная куртка. Просто волшебная девочка. Я не сдержался от язвительного комментария:

— И в чем проблема так же приезжать на работу? Еще лучше было бы, конечно, вообще в мешке.

— Если ты еще раз скажешь что-то про мою одежду, то я не пожалею своей силы и ударю тебя. — серьёзным тоном предупредила она. Из меня вырвался короткий смех. Я поднял руки вверх, показывая, что сдаюсь. Перед ней грех не сдаться.

Мы говорили ещё больше часа. Обо всём и ни о чём. О гонках. О «Реквиеме». О Кейт. О её учёбе. Голоса наши сначала были напряжёнными, натянутыми, потом постепенно смягчились, усталость и темнота ночи сделали их тише, откровеннее. Мы не касались главного — того, что будет завтра. Говорили просто так. Как будто мы два обычных человека, а не владелец команды и его строптивый гонщик, запутавшиеся в паутине собственных чувств и амбиций.

Когда на востоке начало сереть, она зевнула.
— Мне надо ехать домой. Через три часа тренировка.

— Тренировка отменена, — автоматически сказал я. Потом поправился: — Переносится. На вечер.

— Приказ владельца? — в её голосе снова зазвучала знакомая колкость, но без злобы.

— Просьба, — сказал я после паузы. — От человека, который не выспался и ведёт себя неадекватно.

Она снова тихо рассмеялась.
— Ладно. И… Эстер?

— Да?

— В следующий раз, если захочешь поговорить… можешь просто позвонить. Я бы покаталась еще с тобой.

Она вышла из машины. Я сидел в машине, глядя на постепенно светлеющее небо, и впервые за много дней чувствовал не ярость и не раздражение, а что-то похожее на хрупкое, опасное перемирие. Недолгое. Ненадёжное.

Но всё же перемирие.

Я завёл машину и уехал, оставляя её дом позади. Впереди был новый день. Новая битва. Но теперь, кажется, с немного другими правилами. Или, по крайней мере, с пониманием, что старые уже не работают.