глава 22
Спустя 3 месяца
Прошло три месяца.
За это время зима незаметно вошла в город — сначала крадучись, по ночам, покрывая лужи тонкой хрупкой коркой льда, а потом уверенно, с пушистыми сугробами, с хрустом под ногами, с запахом мандаринов в супермаркетах.
Жизнь шла своим чередом. Но теперь она была другой — уютной, как любимое одеяло. Она была нашей.
Мы с Глебом… были вместе. Уже не как в начале, с тревожным трепетом, с боязнью обидеть друг друга неправильным словом. Теперь между нами была уверенность, доверие, нежность, что уже не нуждалась в доказательствах. Утро начиналось с его руки на моей талии и с поцелуя в шею, ленивого, чуть щекочущего. Вечера — с разговоров, смеха, фильмов, случайных танцев в свитерах под старые песни, когда никто не видел.
У нас был маленький мир — и он был достаточно большим для двоих.
Но всё чаще я ловила себя на мысли, что хочу большего. Не внешне — не подарков, не обещаний, не штампов в паспорте. А чего-то… глубже. Честного. Домашнего. Мне хотелось, чтобы он знал, откуда я. Видел улицы, по которым я бегала в школу. Почувствовал запах кофе с пекарни за углом, где я пряталась от зимнего ветра. Познакомился с теми, кто знал меня до — до университета, до слёз, до писем.
Я долго не решалась. Всё думала: не рано ли? Не страшно ли мне впустить его туда?
Но в один из декабрьских дней, когда я смотрела на медленно падающий снег, я вдруг поняла — нет. Не страшно. Потому что он уже внутри моей жизни.
---
Тот день был воскресным.
Мы не спешили.
Я проснулась от запаха кофе и мягкого шума посуды — Глеб хлопотал на кухне, напевая себе под нос какую-то песню. Я лежала, прижавшись к подушке, с растрёпанными волосами, глядя в потолок. Улыбалась.
Выбравшись из-под тёплого одеяла, я накинула его серую толстовку — ту самую, большую, в которой терялись мои пальцы — и пошла на кухню. Свет в окне был нежным, зимним, бело-голубым.
Глеб стоял у плиты, переворачивая гренки. Его волосы чуть торчали — он явно ещё не расчесывался, но выглядел… домашним. Таким настоящим, родным.
Я молча подошла и обняла его со спины, уткнувшись лбом в лопатку. Он усмехнулся, не оборачиваясь:
— Доброе утро, воробей.
— Доброе… — прошептала я. — Можно вопрос?
Он выключил плиту, повернулся, взял меня за подбородок и заглянул в глаза:
— Уже страшно.
Я улыбнулась, чуть склонив голову.
— Не шути… Я серьёзно. Я подумала… Новый год скоро. А я давненько не была дома. Мама спрашивала, приеду ли я. И я подумала… может, ты… хочешь поехать со мной?
Он не сразу ответил. Его глаза оставались внимательными, как будто он читал между строк. Потом он спросил:
— В твой родной город?
Я кивнула.
— Познакомиться с твоей семьёй?
Я снова кивнула, чуть смущённо.
— И с твоим… котом, да?
Я рассмеялась:
— Конечно! Мартин — главный в доме. Он ещё тот ревнивец. Думаю, ты ему понравишься. Или хотя бы не укусит с первого раза.
Он тихо засмеялся, а потом наклонился и поцеловал меня в лоб:
— Я бы поехал хоть на край света, если это твой край. Конечно, поеду. Я давно хотел узнать, откуда у тебя в глазах такая весна.
Моё сердце затрепетало.
Вот так, просто. Без пафоса. Без колебаний.
Он мой.
И готов стать частью моего прошлого, чтобы быть в будущем.
Весь день я провела в приятной суете. Писала маме, уточняла билеты, перебирала вещи. Глеб, как обычно, не вмешивался — просто гладил меня по спине, когда я в сотый раз меняла свитер на более «уютный», или помогал застегнуть чемодан, когда я втискивала туда любимое детство — плюшевого медведя, тёплые варежки, фотоальбом.
Когда вечером мы сели на пол у ёлки с кружками какао, я обняла его за плечи и прошептала:
— Спасибо, что ты есть.
Он посмотрел на меня, серьёзно, немного удивлённо:
— А ты знаешь, что я каждый раз думаю то же самое?
Я закрыла глаза.
И захотела, чтобы так было всегда.
Уезжали мы на следующий вечер.
Снег усилился — не метель, нет, просто такой мягкий, ленивый снег, который ложится на плечи, как лёгкий платок. Воздух был пропитан ожиданием праздников: в воздухе витал запах глинтвейна, печенья, мандаринов и чего-то почти волшебного.
Мы с Глебом приехали на вокзал чуть раньше, чем нужно — я не могла сидеть спокойно дома, всё проверяла билет в телефоне, заглядывала в чемодан, пугала себя мыслями: а вдруг забыла что-то важное?
— Ты так нервничаешь, будто в разведку едешь, — сказал Глеб, когда мы стояли в вестибюле, обнявшись. У него был рюкзак за плечами, мой чемодан он держал в одной руке, а в другой — мой шарф, который заботливо поправлял каждые десять минут.
— А ты бы не нервничал? Это не просто встреча. Это дом, — прошептала я, стараясь улыбнуться. — Там мама, там бабушкам,папа и Мартин… улицы моего детства. Я три месяца не была там, а теперь ещё и ты со мной. Мне хочется, чтобы всё прошло… идеально.
— Даже если кот меня ненавидит, я всё равно не отпущу тебя, — сказал он, подмигивая. — А если серьёзно… уже всё хорошо. Потому что ты — рядом.
Он обнял меня крепче. Я встала на носочки и уткнулась носом в его воротник. Так пахло Глебом — чисто, тепло, как у камина в доме, которого у тебя никогда не было, но ты всегда о нём мечтал.
Поезд пришёл вовремя.
Купе было маленьким, но уютным: две полки, одеяла, подушки с жёсткими крахмальными наволочками и легкий запах пыли и железа. На окне — лёгкий конденсат, сквозь который едва различались перроны.
— Романтика, — хмыкнула я, забираясь на верхнюю полку. — Надеюсь, ты не храпишь.
— Только если ты не будешь лупить меня подушкой, — сказал он. — Хотя… если будешь — тоже не страшно.
Мы рассмеялись.
Потом всё стало тише. Поезд тронулся, и мягкое качание убаюкало меня. Мы лежали молча, не спали, просто слушали, как гудит состав, как скрипят стенки купе, как уносится за окном всё ненужное.
— Ты часто вспоминаешь дом? — вдруг спросил Глеб, не поднимая головы.
— В последнее время — да. Наверное, потому что хочу туда вернуться не одна. Показать тебе, где я была просто Алина, без всей этой истории… без писем, без дождей и прошлых слёз.
Он ничего не ответил. Просто потянулся к моей руке и сжал её.
— Спасибо, что берёшь меня туда.
Утром я проснулась первой.
Солнце пробивалось сквозь окно, освещая лицо Глеба. Он спал на спине, слегка разомкнув губы, дышал ровно и тихо. Мне стало тепло просто от того, что он рядом. От моего взгляда он приоткрыл глаза,и сонно спросил:
— Приехали?
— Почти. Ещё полчаса.
— Тогда… — он протянул ко мне руку, — иди сюда.
Я спрыгнула с верхней полки, и он тут же накрыл меня одеялом, прижал к себе. Как мы уместились,без понятия.
— Ты точно не замёрзнешь в своём городе?
— Нет. Там живёт моя семья. А рядом со своей семьей невозможно мёрзнуть, — усмехнулась я.
Станция. Город.
Родной, до боли в груди.
Как только я вышла на перрон, ноги сами повели меня — туда, где я столько раз встречала поезд с соседкой по подъезду, где провожала школьных друзей в другие города. Сердце сжалось.
— Всё в порядке? — спросил Глеб, подходя сзади.
Я только кивнула. Вдохнула морозный воздух.
Он пах так же, как тогда — мокрым асфальтом, дымком, углём, холодом, что щиплет щеки.
— Хочешь пройтись пешком до дома? — предложила я. — Нам всего идти двадцать минут.
— Конечно, — улыбнулся он. — Показывай свои места силы.
Мы шли по улицам, мимо знакомых витрин, подъездов, тех же лавочек, на которых я однажды читала стихи в одиночестве. Снег под ногами хрустел. Мне казалось, что город чуть замер, приглядываясь к нам, будто не верил, что я вернулась.
Когда мы подошли к дому, моё сердце колотилось.
На балконе сидел… Мартин — пушистый полосатый ком, его хвост раздражённо дёргался из стороны в сторону. Он смотрел вниз — строго, будто проверяя, достойны ли мы.
— Вот и он. Начальник местного значения, — сказала я.
Глеб присвистнул:
— Импозантный тип. Думаешь, пустит?
— Он нас скорее съест, чем пустит, — рассмеялась я.
Но когда дверь открыла мама — с запахом пирогов, в шерстяном кардигане, с распахнутыми объятиями — я вдруг поняла, как мне этого не хватало.
— Мама… — прошептала я и бросилась к ней.
Она обняла меня крепко, крепче, чем когда-либо.
А потом посмотрела через моё плечо на Глеба:
— А это, я так понимаю, тот самый?
Глеб смущённо улыбнулся:
— Добрый день. Очень приятно познакомиться.
— Сначала посмотрим, приятно ли нам, — сказала мама, но глаза её смеялись. — Заходите. Я испекла пирог с яблоками. Не переживайте,без сюрприза.И, да… кот уже ревнует.
Дом встретил теплом.
Тем самым настоящим, что бывает только в старых квартирах, где пахнет печеньем, хвоей и детством. Мартин фыркнул, но разрешил Глебу пройти. Даже не поцарапал. Я была потрясена.
— Он признал тебя. Это знак, — шепнула я Глебу на ухо.
Он усмехнулся:
— Похоже, я прошёл главное испытание.
Мы сели за стол, мама начала расспрашивать Глеба обо всём на свете. Он отвечал честно, с юмором, а я просто сидела рядом и смотрела. Как он вливается. Как говорит про меня. Как смотрит на меня, будто я всё его счастье. И мне становилось… легко.
Я вернулась.
И я не одна.
Вечером, когда дом наполнился запахами ужина и корицы, а за окнами уже темнело, мы устроились в гостиной.
Мама заварила чай с мятой и лимоном, принесла пирог и почему-то ушла в комнату — а вернулась уже с тем самым старым коричневым альбомом, который я помнила с детства. У него был порванный угол, страницы пожелтели, и обложка пахла временем.
— О нет, мам… — я сразу поняла, что она задумала. — Только не это.
— О, да! — сказала мама, довольно улыбаясь. — Глеб должен знать, с чего ты начиналась. Ну, чтобы окончательно не сбежал.
Глеб рассмеялся, а я буквально провалилась в подушку, желая исчезнуть в ней навсегда.
— Поддерживаю, — кивнул он. — Мне нужны доказательства, что ты с детства такая серьёзная.
— Ты не готов, — буркнула я.
— Я был младенцем, Алина. Я многое повидал.
И всё — альбом открылся.
На первой странице — я, годовалый комочек в вязаной шапке, сидела на ковре с плюшевым зайцем в обнимку. Вся фотография была в лёгкой сепии, и я выглядела так, будто готовлюсь кого-то съесть.
— Это после того, как ты запихала морковку в магнитофон, — объяснила мама. — Говорила, что зайцу надо слушать мультики.
— Я тебя умоляю… — простонала я, пряча лицо в ладонях.
Глеб наклонился ближе, внимательно разглядывая фото:
— Удивительно… ты уже тогда была с характером.
— И причёска примерно та же, — добавила мама.
— Мам!
— Ну а что, мило же.
Следующие страницы были не менее позорными:
Я в костюме снежинки с обмотанными фольгой руками. Я, мрачная и в слезах, с новогодней ёлкой. Я с синим фингалом — мама подписала: "первая драка из-за качелей". И Глеб, конечно же, веселился всё сильнее.
— Так, стоп! — вырвалось у него. — Это что, ты в пятом классе с букетом? У тебя тут взгляд… как у директора школы. Я бы испугался.
— Я… тогда… просто хотела впечатлить учительницу, — буркнула я, краснея. — И вообще, не смейся, я была душой класса!
— Да-да, душой и грозой, — кивнула мама. — Помнишь, как ты со второго этажа снег в окно директору закинула?
— Мам, пожалуйста!
Мартин, устроившись у ног Глеба, лениво приоткрыл один глаз, явно наслаждаясь шоу.
Бабушка, появившаяся чуть позже, села рядом и начала комментировать всё, что видела:
— Вот здесь она варенье свинке морской кормила, помнишь, доча?
— Не напоминай, — простонала я. — Потом три дня свинка лежала, как мебель.
А Глеб смеялся — добрым, настоящим смехом. Не издевательским, не насмешливым, а с таким искренним теплом, что моё стеснение начало медленно таять. Он смеялся не надо мной, а вместе со мной. Как будто говорил: "Ты такая — и ты мне нравишься именно такой."
— Ты была очень милой, — сказал он вдруг, глядя на меня, уже закрыв альбом. — И сейчас… тоже.
Я опустила глаза. Щёки горели, будто после горячего душа. Я не знала, что сказать. Но в груди было тихо и хорошо.
Мама, как будто прочитав момент, поднялась с кресла:
— Ну, хватит с вас на сегодня ностальгии. Я принесу одеяла. Сегодня вы спите на раскладном диване, в комнате напротив.
— Вместе? — не удержалась от комментария бабушка с хитрым прищуром.
— Ба!
Глеб кашлянул, делая вид, что рассматривает картину на стене.
Я вздохнула. В этот вечер мне хотелось сразу трёх вещей:
1. Закопаться в плед,
2. Не думать ни о чём важном,
3. И просто быть рядом с ним. В этом доме. В этом времени. Где всё — настоящее.