глава 20
Мы сидели на диване долго — так, будто в этом времени не было ни начала, ни конца, только осознанное, медленное наличие друг друга. В комнате стало темно, но не пусто: мягкий свет лампы скользил по его плечам, по тому месту на полу, где падают тени от наших ног, и оставлял на стене почти золотистые следы, от которых внутри тепло разливалось без шума.
Мы говорили. Сначала о письмах. Он рассказывал, как хранил моё первое, как боялся раскрыть, как хранил в шкатулке, как будто это был заветный груз, который можно было достать в нужный момент. Я рассказывала, как будто вынимала из себя то, что раньше делала тихо, — как забыла, что написала, и как читая его слова сейчас, чувствовала, что внутри меня кто-то нежно дотрагивается до давно покрытого пылью угла, в котором сидела та Алина, которая думала, что надо быть сильной молча. Мы не торопились. Время, которое раньше растекалось в пустоты, теперь было наполнено ощущением: можно и не решать всё сразу, достаточно просто быть рядом.
Он поднял глаза. Он смотрел на меня так, как будто пытался прочитать ещё не сказанные слова. Я гладила его руку, додавливая тонкий контур его пальцев, и подумала, что наша встреча — не краткий всплеск, а начало того, что просто перестало быть отделённым от всего остального.
В какой-то момент он встал, прошёл к полке, включил телевизор. Свет экрана вспыхнул, и сначала там были какие-то программы, потом он переключил, и на экране загорелась заставка — простая, не навязчивая. Музыка мягко потекла по комнате, как дождь после тяжёлого дня, или как тепло, вдруг достигшее поверхности воды. Он посмотрел на меня, и в его глазах было то лёгкое напряжение, будто он сам не до конца знал, сколько вложил в этот момент — но хотел, чтобы всё, что не удалось сказать словами, сделала мелодия.
— Надеюсь, — сказал он, — эта песня скажет все чувства, которые я чувствую к тебе.
Он обнял меня сзади, притянул ближе к себе, и я почувствовала, как в его дыхании затихает прежняя нерешительность, а остаётся только чистое присутствие. Его подбородок чуть опустился на моё плечо, и я повернула голову так, чтобы увидеть его профиль, вглядываясь в его лицо, тонко освещённое голубоватым светом экрана.
Я слушала. Сначала шла мелодия, которая знакома не совсем определённо, но в ней чувствуешь себя дома, а потом — начались первые слова песни, цепляя так, как цепляет тепло в холодный вечер, когда ты понимаешь, что оно не просто согревает, оно знает, кто ты.
Он не говорил. Он смотрел на меня — не спрашивая, не требуя, а наблюдая, как что-то в моём лице меняется от каждой строчки.
«Камера, мотор!
Любовная сцена дубль первый.
Ты абсолютно везде, и абсолютно всегда.
Ты на земле и в воде, ты все минуты в года.
Ты будто наш президент, что целый день в новостях.
Ты как весна в городах, и я тобою пропах.»
Я почувствовала, как в моей груди что-то прорезалось — не боль, а дикая, тихая радость, меж которой проскальзывала нежность. Он смотрел на меня, и в его глазах были не слова, а подтверждение: это про тебя. Слова были смешными, странными, неожиданными — и в этом их правда. Я будто слышала своё отражение, обрамлённое его взглядом, и понимала, что каждая метафора — это способ перевести ощущение на язык, который не умеет сказать просто «люблю».
«Ты абсолютно везде, и абсолютно всегда» — думала я, как я жила в его памяти, в его прошлых письмах, в тех томлениях, что были между нами, и как теперь, на его диване, я тоже ощущаю, что он есть. «Ты на земле и в воде» — и я представляла, что то, что казалось разделённым, сейчас течёт между нами, обволакивает, не позволяя снова стать «отдельно».
Он слегка прижал меня ближе, и я стала чувствовать его сердце — ровное, глубокое.
Затем пошли следующие строчки, и я вдруг услышала в них что-то ещё, более личное, как будто в них были те куски, которые раньше не давали свободно выдыхать:
«Мы два подростка, в кино для взрослых.
Ты как Майами зимой,
Как бриллиант на свету.
Ты как вернуться домой, в 45 году.
Ты как в нескучном саду,
Взорвать не скучный косой.»
Я расплылась в улыбке. Это было так забавно — Майами зимой, бриллиант, возвращение домой в 1945-м, нескучный сад и взрывной косой — и всё это было в каком-то завуалированном, почти детском языке, в котором он говорил о том, что я — и прошлое, и дом, и странная, бескомпромиссная реальность, которую нельзя подстроить под шаблон.
Слёзы сами стекали, и я не старалась их скрыть. Они были не от боли. Они были от освобождения. От того, что я наконец чувствовала: он услышал. Не только то, что я говорила, но то, что я была.
Он всё так же держал меня. Я повернулась лицом к нему, и он чуть наклонился, чтобы его губы коснулись моих. Поцелуй не нарушил музыки — он стал её продолжением. Его руки — крепкие, спокойные — держали меня так, словно все невысказанные паузы, которые тянулись между нами годами, сейчас просто сложились вместе и стали опорой.
Я прижалась к нему, и откуда-то глубоко, изнутри, вырвался шепот:
— Ты слышишь? Это про нас.
Он кивнул.
— Я думал, что никогда не получится передать.
— Оно передаёт, — прошептала я. — Всё, что не могли сказать до.
Он обнял меня ещё ближе, и я почувствовала, как его ладонь провела по моему боку — уверенно, бережно. Музыка шла дальше, а строки — перескакивали, одна за другой, и в каждой было то, что приближало: ты как вернуться домой, в 45 году — и я понимала, что возвращение не было про цифры или время. Это было про неизбежность. Ты как весна в городах — и я чувствовала, что мы действительно были этим: притоком жизни, возможностью, которую невозможно заставить, только можно позволить.
Он говорил тихо, как будто комментируя, но не вмешиваясь:
— «Ты как весна в городах, и я тобою пропах.» — Это про то, что я дышу тобой, — прошептал он.
Я откинулась на его грудь, и он продолжал держать меня, не отпуская. Музыка затихла, но в комнате остался отзвук. Я не знала, сколько прошло, но ощущала: этот вечер стал точкой, где всё закончилось — не потому что были ответы, а потому что в том тепле мы больше не тянули за ту нитку, которая раньше тянула нас в разные стороны.
Он опустил голову, чтобы посмотреть мне в глаза.
— Я не знаю, как бы без тебя звучали эти строки, — сказал он тихо. — Но я рад, что они пришли для тебя.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
— Я никогда не думала, что они смогут сказать всё. Но они сказали.
Он поцеловал меня снова, на мгновение задержавшись, на этот раз без слов. Мы просто были. Письма, музыка, мы — всё переплелось так, что не требовало объяснений.
Я не помню точно, как мы приблизились. Может, всё началось с его взгляда — тёплого, глубокого, чуть задумчивого. Или с того, как он взял мою руку и провёл по своей щеке. Его пальцы задержались на моём запястье — легко, почти невесомо, но от этого прикосновения будто прошёл ток.
Наши губы встретились — вначале осторожно. Он будто спрашивал, есть ли у него право быть со мной так близко. Я ответила не словами, а тем, как прижалась ближе, как положила руку ему на шею, ощутив напряжение под кожей. Всё было так медленно и мягко — как будто каждый момент мы запоминали навсегда. В его дыхании не было нетерпения — только нежность, только я.
Его губы были горячими, а ладони — такими уверенными. Он провёл ими по моей спине, и у меня вырвался вздох. Я чувствовала, как замирает всё вокруг. Осталась только тишина, прерываемая нашими дыханиями. Он отстранился на секунду, чтобы посмотреть мне в глаза.
— Если я хоть на мгновение сделаю тебе больно… скажи, — тихо сказал он, прижавшись лбом к моему. — Я не прощу себе.
Я кивнула, а затем прижалась к нему сильнее.
— Ты не сделаешь. Ты — мой. Ты всегда был моим, — прошептала я, почти беззвучно, и эти слова звенели внутри.
Ты — мой мужчина. Мой человек. Навсегда.
Когда он аккуратно провёл пальцами по линии моей талии, я почти не дышала. Всё было медленно, бережно, как будто он боялся разрушить нас. Я позволила себе просто быть с ним. Он раздел меня, не торопясь, нежно, как будто каждый сантиметр кожи был святыней, которую он хотел запомнить. Я чувствовала себя красивой, нужной, желанной — и одновременно бесконечно защищённой.
И вот, когда мы уже лежали, укрытые темнотой, он был рядом — тёплый, настоящий. Он не спешил, он целовал меня — плечи, шею, щеки, будто успокаивая каждое беспокойство, которое ещё могло остаться.
Я чувствовала, как исчезает всё чужое, ненужное. Осталось только одно: он и я. Наше дыхание, наш ритм, наша нежность, вплетённая в движение. Это был не просто момент страсти. Это было соединение, слияние душ, наполненное чувствами, которыми невозможно было насытиться.
Он — мой. Мой мужчина. Моя любовь. Моя судьба.
Слёзы навернулись на глаза, не от боли — от полноты. Я больше не боялась. Я больше не ждала. Всё уже было. Прямо здесь, прямо сейчас. С ним.
И теперь я знала точно: ничто и никто не в силах это забрать.