глава 19
Мы сидели в его квартире, и всё вокруг казалось каким-то нереальным. За окном шумел город, но здесь, внутри, время будто остановилось. Глеб долго молчал, словно решал, стоит ли говорить.
— Я нашёл твоё письмо, — сказал он наконец. Его голос был низким, чуть хриплым. — То самое… второе. В университете. Оно лежало на твоём столе всё это время.
Я удивлённо подняла голову.
— Ты его прочитал? — спросила тихо, почти шёпотом.
— Да, — он посмотрел на меня внимательно. — Я держал его в руках, и… оно было таким… живым. Будто ты писала его не тогда, а сейчас.
Я почувствовала, как сердце сжалось, и в груди поднялась тёплая, но щемящая волна. Мне стало одновременно неловко и приятно, что он всё это время хранил его.
Глеб поднялся, подошёл к тумбочке и достал оттуда аккуратную деревянную шкатулку. Поставил её на стол и открыл.
— А ещё… помнишь, как мы писали первые письма друг другу? Решили, что откроем их, когда придёт время? — он достал два конверта, чуть пожелтевшие от времени.
Я взяла в руки свой конверт. Почерк был мой, но слова — будто от кого-то, кем я уже перестала быть.
— Честно? — я подняла на него глаза. — Я не помню, что там написала. Совсем. Как будто это письмо писала не я.
— Я помню, — сказал он тихо, но не стал раскрывать. Вместо этого он подвинул ко мне свой конверт. — А вот моё… я хочу, чтобы ты прочитала первой.
Я замерла. Его первый конверт лежал передо мной, и внутри была та часть Глеба, которую он тогда не смог сказать вслух. Было страшно — не от того, что я могла там увидеть, а от того, что это вернёт меня в то время, когда мы ещё только учились любить друг друга и не знали, что впереди.
— Ты уверен? — спросила я.
Он кивнул.
— Очень.
Я медленно потянулась к краю конверта, чувствуя, как пальцы дрожат, и знала — сейчас я узнаю то, что он прятал три года.
Он молчал, и в этом молчании было больше доверия, чем во многих словах до этого. Я держала в руках его конверт — тот, что он предложил прочесть первой. Бумага чуть выгнулась от времени, края чуть потемнели, будто дышали тем, что было пережито, а не забыто. Я чувствовала, как внутри всё напрягается: не от страха, а от ожидания — от того самого, которое не было построено на контроле, а на том, что вот теперь начнётся что-то, что было спрятано за паузой.
Я разорвала аккуратно край, извлекла лист. Его почерк — узнаваемый, чуть неровный, как будто он писал, не давая себе права изменить ни одну букву, которая могла бы исказить правду. Я развела лист перед собой, и строки, которые он писал три года назад, сейчас были как голос, пришедший из глубины и прямо обхвативший моё сердце.
Он писал:
«Алина,
я не знаю, какое это будет письмо в твоих руках. Может, ты уже прочитала его раньше. Может, оно будет для тебя как тому человеку, который держит фотографию того, что потерял и не может забыть. Я не хотел давить. Я не хотел, чтобы ты чувствовала — если ты вернёшься, то должна. Поэтому я спрятал. Потому что иногда молчание — это не уход. Это способ сохранить то, что ещё не готово быть сказано вслух.
Я хочу, чтобы ты знала одно: ты меня изменила. Не потому, что я был потерян, и ты нашла маршрут. А потому, что ты напомнила, что можно быть таким, какой ты есть, и не извиняться. Иногда я смотрел на тебя, и думал — как можно быть рядом с тем, кто не просит, а даёт. Я боялся, что если скажу, ты подумаешь, что я пытаюсь удержать. Я боялся, что если молчу, ты подумаешь, что не чувствую. И в этой паузе я прятал себя — но не чтобы тебя оттолкнуть, а чтобы не сломать ту хрупкую вещь, которая уже начинала быть между нами.
Если ты читаешь это и рядом — значит мы смогли, наверное, найти ту точку, где можно просто быть. А если ты не рядом — значит ты всё равно была. И я всё ещё рядом, потому что когда держишь кого-то в каком-то уголке, даже если он уходит, он остаётся частью светлого, которое можно достать из кармана, как билет, и посмотреть снова.
Ты сильнее, чем думаешь. Я не говорю это как утешение. Я говорю, потому что видел, как ты так жила, и это вызывало у меня одновременно страх и уважение. Я не знаю, что будет дальше. Я не хочу “сейчас” превращать в “всегда”, если мы не договорились, как держаться. Но я хочу, чтобы ты знала: если будет “мы”, то я не приду с пустыми руками. Я приду с тем, что умею быть — с молчанием, которое слушает, с руками, которые не требуют, и с тем, что может подставить плечо, не заглушив твою собственную силу.
Береги себя. Даже если нас не будет рядом, ты — уже то, что можно вспомнить и не ломаться от этого.
— Глеб»
Когда я дочитала до конца, лист в моих руках вдруг стал чужим и одновременно — самым родным. Я закрыла глаза, потому что в этот момент внутри было слишком много. Слёзы начали собираться не потому, что была боль, а от того, что та девочка, которая когда-то писала это, и та, которая сейчас сидит рядом с ним — как будто встретились. Тот, кто умел прятать, и тот, кто наконец позволяет быть увиденным.
Я посмотрела на него, и в его глазах была та самая искра — не та, в которой было стыдливо пряталось «я ошибался», а та, в которой светилось: я всё это время держал, и если ты хочешь — мы можем продолжить хотя бы с этого.
— Ты... — я не успела доделать. Слова застряли. Как можно описать то, что случилось между строк?
Он улыбнулся тихо, чуть скупив себя.
— Я не хотел, чтобы ты думала, что это было инструментом. Я хотел, чтобы ты знала. Чтобы ты сама решила, что делать с тем, что между нами.
Я перевела взгляд на письмо ещё раз. Всё, что он написал — было не обещанием, а возможностью. И в этом была свобода.
— Я забыла, — произнесла я. — Не то, что я написала. Казалось, будто это было не со мной.
— Это нормально, — ответил он. — Иногда мы пишем себе, а потом удивляемся, что те слова — не тот голос, что звучит сейчас. Но я помнил. Это было как свет, который не гас, даже когда ты не смотрела.
Я протянула руку и коснулась его пальцев. Он не отвернулся. Его ладонь мягко обхватила мою.
— Что там было у тебя? — спросила я, опуская глаза на его конверт.
Он сделал вдох.
— Тоже было трудно. Я писал про тебя. Про то, как боюсь ударить по тому, что мы строим, если начну слишком сильно тянуть. Про то, что хочу быть рядом, но не как якорь. Про то, что иногда наиболее честное — это просто быть. Я думал, что, может, если сначала ты прочитаешь своё, ты поймёшь, что мы уже где-то начали.
— Хочешь, — предложила я, — чтобы ты прочитал сейчас?
Он кивнул, спокойно развернул свой лист. Я наблюдала, как он читает — его губы почти шепчут слова вслух, не для того, чтобы я услышала, а чтобы они были произнесены. Это было как ритуал — два голоса, которые когда-то тщательно укрывали паузы, теперь озвучивают их не в том же тоне, а с той мягкой искренностью, что приходит, когда уже не нужно защищать.
Когда он закончил, я почувствовала, как между нами исчезает та тонкая стена, которая была не о недоверии, а о боязни навесить смысл. Он опустил лист, и не было нужды говорить. Мы просто смотрели друг на друга.
— Я хочу, — сказала я, — чтобы это было не “потом”, не “когда-нибудь”. Чтобы это было сейчас.
Он слегка кивнул, улыбка в уголках губ стала чуть шире.
— Тогда давай начнём с того, чтобы не прятать больше.
Я сложила его письмо, положила рядом своё. Письма не закрылись обратно, но они вдруг заняли новое место — не в шкатулке под паузой, а на столе между нами, как если бы теперь они были началом, а не концом.