глава 18
Я не искала его по расписанию. Я искала — потому что не могла сидеть дальше на расстоянии, где память существовала отдельно от реальности. Внутри всё время жило ожидание, которое не было требованием, а тихим голосом: пока ты не увидишь, ты не поверишь, что это можно закрыть. И вот, когда всё внутри меня сложилось в нужный ритм — когда три года без прямого контакта не превратились в забвение, а стали плотным, мягким слоем опыта, я открыла навигатор в телефоне, вспомнила ту улицу, тот дом, тот новый жилой комплекс, и поехала.
Поездка к нему была смесью старательно сдерживаемых волнений и тех долгих минут, когда ты просто слушаешь, и в них читаешь подсознательное: ты идёшь. Ты действительно идёшь. Я снова проходила мимо тех мест, где когда-то строились разговоры и паузы, и всё было иным — чуть ниже, чуть мягче. Но к моменту, когда я подошла к его новому дому, всё внутри будто сжалось и выдохнулось одновременно: это было возвращение не за прошлым, а к нему.
Лифт поднял меня на этаж. Я стояла перед дверью, на секунду опустила взгляд вниз, сглотнула. Сложила в руке воздух, который собирался выдохнуть все те эмоции, что держались годами. Постучала. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу, не потому что страх — а потому что надежда стала таким тяжёлым грузом, что нужно просто знать, будет ли отклик.
Дверь открылась. Он стоял в проёме, и в ту долю секунды, когда я увидела его, всё в мире стало резче, но в то же время размыло: будто свет разлился не снаружи — а внутри меня. Он был другим. Не так, чтобы я его не узнала — я узнала по взгляду, по линии плеч, по тому, как в ладони сжимается пространство, когда ты чуть в себе держишь что-то своё. Он был шире, мускулы стали чётче — не громоздко, а просто крепче, как будто время и работа над собой выдали ему новую устойчивость. На его правой руке — там, где когда-то было просто кожа — была татуировка. Роза. Не та, что целиком в цвету. Лепестки у неё были, и листья отпадали — тонкие, чуть затухшие, как будто сама роза проживает свой цикл, и это было странно знакомо. Она была красива в том, что теряет.
Он замер на секунду, не от неожиданности встречи, а от того, как именно я выглядела в этот момент. В его глазах мелькнуло удивление, глубокое, почти растерянное, и потом — чуть мягче, как будто он пытался сложить картину: это та, которая ушла? Это та, которую он держал в памяти?
— Девочка моя… — выдохнул он, и голос его дрогнул так, что в простой фразе — не в шутке, а в тишине — было всё. — Ты так изменилась.
Я не успела отреагировать словами. В этот момент многослойное ожидание, которое было по-разному обернуто вокруг моего сердца, распалось. Я почувствовала, как подступает ком, и сначала сдержала. А потом всё вышло: слёзы сами покатились, горячие, нескрываемые, оттого ещё настоящие.
Он сделал шаг, и прежде чем я успела понять, что происходит, он взял меня на руки. Это было легко и одновременно как будто всё пространство между нами исчезло. Я чувствовала его тело — твёрдость, тепло, знакомую тяжесть, которая теперь была другой: выдержавшая, не порывистая. Он прижал меня к себе, как будто боялся воткнуть в этот момент слово, которое может всё испортить.
Его губы нашли мои. Поцелуй был не медленным ритуалом, не попыткой вернуть былое. Это был взрыв — и одновременно тихое признание. Его руки держали меня крепко, но не захватывающим хватом, а так, будто говорил: ты здесь, и всё, что было — сделало нас ближе, чем тишина. Я плакала. Слёзы текли по щекам, и в них было столько разных слоёв — облегчение, любовь, боль, которая наконец перестала давить в одиночку, а слилась с тем, что они рядом.
Он отстранился, всё ещё не отпуская. Его лицо было почти смазано тем, что не в силах подобрать слова. Его губы коснулись моего лба, потом виска. В его глазах стояли капли, такие же, как у меня.
— Я думал, — прошептал он, — что ты уже никогда не придёшь.
Я зажала его плечи руками.
— Всё закончилось, — сказала я, и голос дрожал. — Наконец.
Он держал меня так, будто отпускать было невозможно. Потом осторожно опустил на пол. Мы смотрели друг на друга. Мне казалось, что весь воздух вокруг нас держался где-то на границе, не желая нарушать то, что восстановилось.
— Заходи, — произнёс он тихо, и в его улыбке была почти детская растерянность. — Я не думал, что… что это возможно.
Я шагнула, и дверь захлопнулась за нами.
Мы сели на диван, но так, чтобы не было нужды сразу начинать разговор. Сидели бок о бок, и его пальцы сами нашли мои — поддерживающий, осторожный контакт. Он держал взгляд на мне, будто заново считывал: ты действительно здесь. Это не сон.
Он провёл рукой по моим волосам, которые теперь были длиннее, тяжелее.
— Ты стала ещё… — он замолчал. — Не могу подобрать слово. Ты иная. И в то же время всё твоё — оно настоящее.
Я глотнула.
— Я пыталась не быть тем, что было. Но не смогла не быть с тобой.
Его ладонь сжала мою немного крепче.
— Я был так слеп, — сказал он спустя минуту. — Считал, что если не дёргать, то всё останется. А оно ждало.
Я смотрела на татуировку на его руке — та роза с отпадающими листьями, и понимала: она тоже несла то, что не могло оставаться целым, но продолжало быть. Он заметил, как я смотрю.
— Это… — он коснулся рисунка. — Я делал её тогда, когда думал, что отпущу. Листья… отпадают, но корень всё ещё там.
Я не сразу отвечала. Наконец просто сказала:
— Я тоже носила в себе.
Он улыбнулся, и в этой улыбке было всё: боль, признание, долгожданное облегчение.
Мы не спешили разговаривать. Поначалу слова были редкими, потому что казалось — что скажешь, если всё важное уже произошло в поцелуе, в объятии, в том, что мы снова рядом? Он держал мою руку, смотрел на неё, потом снова поднимал глаза.
— Я не знаю, с чего начать, — признался он. — Я не хочу, чтобы это было «как раньше». Я хочу, чтобы это было сейчас.
— Тогда просто будь рядом, — ответила я. — Не придумывай для нас сценариев.
Он кивнул, и снова подтянул меня ближе, чуть прижал к себе. Мы сидели так, и до нас постепенно доходило: то, что было разбито на паузы, перестало быть кошмаром. Оно стало тем, из чего можно собирать дальше.
Я мало что могла сказать тогда. Глаза его, его осторожность, его сила, которая теперь не была просто внешней — она была внутренней, чувствовалась в том, как он держал меня. Я чувствовала, что можно дышать.