глава 15
Я сидела на лавочке во дворе больницы, смотрела на редкие лужицы, оставшиеся от прошедшего дождя, и пыталась поймать себя на мысли — а кем я теперь себя ощущаю? Не той, которая уехала и разорвала то, что было, не той, которая вернулась и обняла маму. Я была просто — Алина, та, у которой разбилась жизнь на куски, и теперь нужно было собрать их снова. Не чтобы склеить как раньше, а чтобы построить новый узор, новый смысл.
Родной город всегда был асфальтированными улицами, запахом хлеба из пекарни на углу, гулкими базарами по субботам, и теми улицами, по которым я бегала в детстве. Здесь всё знало меня по-имени, и в то же время я чувствовала себя чужой: в моих глазах лежала усталость, которую несли сама история, расставания, потери, выборы. Я подумала о Глебе. О том, как он сидел в той кофейне, как его лицо стало смотреть на меня, когда я произносила про «паузу». Я думала, что уйти — это была победа времени, но теперь понимала: это был выбор, сделанный с трещащим голосом, — сохранить то, что ещё можно, не разрывая себя пополам на два мира.
Рассказать маме и Кате о планах было легче, чем я ожидала. Они слушали молча, только иногда перебивая коротким: «Ты правильно делаешь», и в их голосах была та усталость, что приобретаешь, когда начинаешь выстраивать жизнь заново не только для себя, но и ради тех, кто рядом. Мама, хоть и устала от лечения, улыбнулась слабой улыбкой, когда я произнесла:
— Я продолжу учиться. Здесь. В университете.
Она зажала мою руку, и я почувствовала, как в ней было что-то вроде разрешения — не просто одобрения, а понимания: «Ты идёшь дальше. Я не прошу тебя возвращаться назад. Иди вперёд. Я буду рядом.»
Решение не было моментальным. Оно пришло в тот вечер, когда я сидела с блокнотом на коленях, смотрела на страницы, где ещё мелькали начатые истории и обрывки будущего, и понимала: возвращение в тот университет, где всё начиналось — не спасёт. Там были воспоминания о Максе, о письмах, о дождях и поцелуях. Там были лабиринты, в которых я сама ещё не могла ориентироваться без того, чтобы не споткнуться о призрак прошлого. Здесь — не всё было чистым от боли, но было ощущение, что если начать строить, можно сделать иначе: не убегая от себя, а собирая то, что осталось в новую форму.
Я написала заявление. Долгие формы, подтверждения, объяснения: «по семейным обстоятельствам», «перевод». Внутри всё было иначе: я переориентировала не документы, а себя. Университет в моём родном городе был меньше, по сравнению с тем, где я была раньше — не только квадратными метрами, но и масштабами. Здесь не было тех длинных коридоров, которые казались лабиринтами без выхода. Здесь было тепло, даже в бетонных стенах: преподаватели, которые знали меня по фамилии с детских лет, студенты, чей взгляд сначала задерживался, когда я приходила на первое занятие, но постепенно становился знакомым.
Первый день на новой «старой» кафедре запомнился запахом мела на доске, звуком скрипа стула и тем, как я подошла к декану — женщине с серебристыми прядями, которая посмотрела на мою справку о переводе, потом на меня, и как будто не задавала ни одного лишнего вопроса. Просто сказала:
— Ты не одна. Здесь многое можно начать заново.
Это «не одна» легло в меня, и стало маленьким подспорьем.
Лекции были другими. Не потому, что программы кардинально отличались, а потому, что я слушала их через другое внутреннее стекло: раньше я нежно относилась к знаниям, как к инструменту, которым нужно овладеть, чтобы чувствовать себя достойной. Теперь же я воспринимала каждое слово как якорь — вещь, которая может удержать, когда понесёт по течению. Я делала пометки, но не ради оценок. Я записывала то, что чувствовала — записи вложились в новый блокнот, в котором, между делами, ещё оставалось место на белых страницах, потому что я поняла: писать — это сохранять часть.
Были моменты, когда приходило чувство вины. Вина за то, что ушла от Глеба. За то, что не смогла объяснить ему иначе. За то, что, пока мама борется, я упрямо перестраиваю свою жизнь, как будто отрезая ещё один кусок прошлого. Но эти моменты были короткими. Я научилась не давать им жить во мне постоянно. Я говорила себе, что «пауза» — не концовка. Что она может быть пространством, где нахожу себя. И если будет нужно — когда-нибудь мы оба выберем, что делать дальше.
Город встречал меня маленькими мелочами: знакомый пекарь, который сразу узнал в моём лице ту самую девочку, которая раньше брала булочки с корицей; студент, с которым я случайно пересеклась в коридоре, и он, как будто перепроверяя, вспомнил моё имя; старые парки, в которых листья шуршали по-своему, не так, как в прошлом городе, но создавали свою музыку.
Я начала строить новый ритм. Утро — кофе на кухне с мамой, длинные разговоры по телефону с Катей, когда мы обсуждали, как маме лучше будет после процедур, обед — иногда с соседкой по общежитию, которая неожиданно оказалась из моей школы и с кем было просто говорить. Вечером — занятия, потом прогулки по улочкам, где можно было думать, не чувствуя, что кто-то слушает.
Но и в тихие промежутки между делами приходило то, что не позволяло забыть: её лицо, его голос, их последняя встреча. Я открывала блокнот, смотрела на конверт в ящике комода — тот, с неоткрытым письмом. Иногда пальцы его касались, как будто проверяя, всё ли ещё там. И в каждом вдохе я чувствовала: всё, что было с ним — это не ошибка. Это часть дороги. А то, что делаю теперь, — просто новый поворот.
Я не знала, что будет дальше. Я не знала, как будет выглядеть мой диплом, где будет стоять, будет ли я снова возвращаться в этот город по делам, и как изменюсь. Но внутри было то, что редко бывает: тихая уверенность, будто я начала строить что-то, что может выдержать вес того, что было, не ломаясь от него.
Университет начинал входить в ритм — не тот громкий, сбивчивый ритм из прошлой жизни, а более тихий, почти осторожный, как будто всё вокруг осторожно присматривается, кто ты теперь. Коридоры были знакомы по форме, но не по содержанию: вместо паники от того, что нужно где-то быть и всё успеть, теперь была спокойная усталость, и в ней — зерно новой устойчивости. Я шла по длинному узкому переходу между корпусами, в руках держала тетрадь с пометками, а в голове — очередная мысль, как бы ровно вплести в расписание визит к маме, звонок Кате, и то, что нужно успеть заучить к следующему семинару.
Свернув за угол, я увидела знакомое лицо. Сначала подумала, что мне показалось — город большой, но люди всё равно удивительно похожи. Потом она обернулась, и всё стало ясно: Лера. Мы не пересекались с тех пор, как окончилась старая школа, но её глаза сразу распознали меня, а в уголках губ заиграла та лёгкая улыбка, которая обычно появляется у людей, которые рады узнать знакомое утро в чужом дне.
— Али? — спросила она, подойдя ближе. — Это правда ты? Я потом думала, что тебе уже не быть здесь.
Я рассмеялась тихо, и в горле снова села эта странная сухость: радость с примесью того, что никто не знает, сколько внутри всё ещё дрожит.
— Я здесь. — Я остановилась, посмотрела на неё. — Ты изменилась.
— А ты… — Она сделала шаг, посмотрела на мою сумку, на блокнот, который выглядывал из-под куртки. — Не та, что уезжала, — сказала она, — но и не та, что совсем новая.
Мы сместились в сторону, чтобы не мешать потоку студентов. Коридор наполнялся сочетанием голосов и шагов, но в этом немного диктовалось: пространство вокруг стало фильтром, через который проходили наши слова — ясные, не спеша.
— Ты как? — спросила она, когда мы уже шли рядом. — Я слышала что-то, но не знала, правда ли.
Я сделала глубокий вдох. Она знала меня по другой версии — той, которая ещё не разбивалась и не собиралась заново. Но в её голосе не было любопытства, только тихий интерес, как будто ждала, что я сама расскажу, когда буду готова.
— Я осталась, — сказала я. — Перевелась. Здесь. Понимаешь… это как вырезать себя из одного места и пересадить в другое. Не потому что не могла жить там, а потому что что-то внутри стало слишком тяжёлым, если держать всё сразу.
Она кивнула, не перебивая. В её глазах мелькнуло понимание — и я поняла, что в тех школьных днях она уже видела, как я стремилась быть сильной, и как часто это вырастало в тяжесть.
— Это непросто, — продолжила она. — Не все могут просто взять и начать заново в том же городе, где всё знаешь, но при этом другой.
— Именно, — выдохнула я. — Я думала, что если вернусь сюда, всё станет как раньше. Но поняла: нельзя отрезать прошлое, не испачкав настоящее. Тут не «начать с чистого листа». Тут — взять то, что осталось, и понять, как сложить заново.
Она, как будто сама вспоминая, оглянулась по сторонам:
— Помнишь, когда мы падали на физкультуре, а потом делали вид, что всё в порядке?
— И носили те же парные толстовки, — добавила я с половинчатой улыбкой. — Ну, может, тогда я хотя бы делала вид, что всё контролирую.
Мы засмеялись, и этот смех прозвучал легче, чем я ожидала. Потом она снова повернулась ко мне, серьёзнее.
— А что с ним? — спросила она тихо. — Я имею в виду... с тем, с кем ты всегда шла рядом на последних фотографиях в Инстаграме, с тем, кто был частью твоих дождливых историй.
Я замерла. Вместо того чтобы отмахнуться, как делала раньше, я просто посмотрела ей в глаза.
— Мы взяли паузу, — сказала я. — Не знаю, что будет дальше.
Она посмотрела на мою ладонь, сжимающую край блокнота.
— Это звучит как «пока», — сказала она. — Ты веришь, что это не конец?
— Я хочу верить, — ответила я. — Иногда лучше дать чему-то дышать. Я не ушла, чтобы забыть. Я ушла, чтобы быть рядом с тем, что важнее в этот момент.
Она кивнула, словно приняв это, и мы снова пошли дальше. Её лицо прояснилось:
— А знаешь, я подумала... — начала она, потом задумалась, — может, тебе стоит попробовать вести что-то вроде дневника, только не того старого с болезненными каракулями. Это может быть место, куда не будет нельзя возвращаться. Ты уже это делаешь. Просто... сделай ему чуть больше пространства.
Я чуть приподняла бровь.
— А ты знаешь, что на самом деле мне нужно? — спросила я.
— Что? — спросила она в ответ.
— Понимание, что не всё нужно объяснять. Что можно просто быть.
Она улыбнулась.
— Тогда я рада, что ты здесь.
Мы вышли на лестницу, и она предложила:
— Ты хочешь кофе? Я знаю одно место в старом корпусе — там заваривают такой, что можно сказать «сделай паузу» и не чувствовать, что тебя торопят.
Я согласилась. Мы сели за столик у окна. Она стала говорить о своих планах: что собирается поступать на магистратуру, как хочет поехать в другой город, но не бросать отсюда. Я слушала, и между её словами натыкалась на свою историю, на то, как мы обе пытались держать равновесие — она с мечтами, я с новой формой себя.
Разговор плавно перетек в то, что поднимает. Она спросила про маму, аккуратно, не вторгаясь. Я рассказала. Не всё. Не в деталях. Но она поняла многое по тому, как я произносила имена, как делала паузы.
— Ты знаешь, — сказала она, когда мы уже собирались уходить, — если будет тяжело, не прячься в одиночестве. Я видела тебя такой раньше. Это не сильное. Это просто оставляет шрамы.
Я кивнула.
— Спасибо, Лер.
Она пожала плечами, и в её взгляде была та скользящая, почти сестринская забота, которую человек приобретает с тем, кто прошёл с тобой через разные версии себя.
Мы расстались у входа в один из залов — она пошла к своим занятиям, а я — к следующему семинару. Я шла, и в голове снова крутилась мысль: иногда нужные разговоры приходят не тогда, когда всё идеально, а когда у тебя уже достаточно разбитости, чтобы принять чужую рану и поделиться своей.
В тот день, возвращаясь домой, я не чувствовала тяжести прошлого. Она была — но как часть построенного, а не как тень, которая давит. Лера дала мне не просто слова, а подтверждение, что всё, что я делаю, — это не бегство, не попытка спрятаться. Это передвижение. И в этом — движение.