глава 16
3 года спустя
Три года прошли не как дни, а как слои — каждый из них накапливался, утяжелял, потом выравнивал, выстраивал новый рельеф, и я всё чаще замечала, что дышать стало легче. Утро в доме родителей было по-прежнему прежним: кружки с тёплым чаем, запах свежеиспечённого хлеба и варенья, лёгкий шум из кухни, где мама аккуратно раскладывала сырники, а папина рука — уже не такой чёткой, но уверенной — откладывала на тарелки ломтики. Рядом сидела она — мама. Она вышла в ремиссию, надеюсь,что навсегда. Бледность давно ушла, на её лице была цветущая усталость, как будто обретённая обратно жизнь стала чуть более медленной, но настоящей. Катя уехала: ещё вчера она обнимала меня на пороге, говорила, что будет звонить, и уехала обратно к мужу, в тот другой город, где теперь были её собственные будни.
Я смотрела на маму, на отца, на то, как они делят чай, и чувствовала — это утро стало подарком. Внутри меня где-то совсем рядом упрямо сидело то самое ощущение: я дошла. Она выжила. Я закрыла дипломную папку рядом с тарелкой, и внутри, под этой почти рутиной — было тихое, прозрачное облегчение: три года назад я сидела в другом пространстве, с письмом, полным не сказанного, с пустотой между тем, что было, и тем, что будет. Сейчас — в комнате, где смеётся мама, где отец тихо подшучивает над чем-то, я чувствовала, как перевёрнута очередная страница.
Мы завтракали молча, но это молчание было плотно — не пустое, а заполненное: воспоминаниями о тех ночах в больнице, о бессонных утрах, когда мама спала, а я сидела рядом, держа её руку, бесконечные звонки с Катей, помощи врачу, лекарства, и всё, что вмещалось в фразу «она справилась». Она уже не любила говорить о болезни. Она говорила о том, что теперь можно планировать, о том, что хочет поехать к старым подругам, и что ей надо бы на дачу весной.
Я откусила кусок хлеба, и жёванный вкус оказался неожиданно горьким — не от самого хлеба, а от того хрупкого островка мысли, который всплыл: А он?
Глеб. Я не знала, сколько прошло у него. Был ли он в тех трёх годах так же частью фона, как когда-то его молчание в кофейне? Писал ли он вообще? Наши сообщения были редкими, почти осторожными — пару раз короткий «как ты?» после его тихих весточек, но ничего, что заслуживало напряжённого ожидания. Мы никогда прямо не вернулись к той паузе. Я не знала, были ли у него моменты, когда ему хотелось, чтобы я вернулась, или наоборот — когда ему было легче.
Он нашёл? — эта мысль снова и снова расползалась в голове, как ранний свет по стене: простая, но без ответа. Прочитал ли он?
Я вспомнила тот день, когда вырывала лист. Как тихо раздвигала страницы блокнота, как в руках ощущалось, будто держишь дробь времени, которую нельзя разбить на мелкие. Письмо — моё «Глебу от твоей А» — сложенное, подписанное, отложенное как клятва в тишине.Мне казалось — если он его прочёл, то молчит не потому, что не хочет отвечать, а потому, что не знает, как. Или же он не открыл. Может, не решился.
Я глотнула чай, и он был горячим, но не согревал сразу — в груди почему-то снова появилось то лёгкое щемящее беспокойство, которое приходило, когда что-то висело в воздухе между "возможно" и "никогда".
Воспоминания накрывали кружку за кружкой. Мгновение в старой кофейне, когда сказала «паузу», и его взгляд — растерянный, выстраивающий обоснование, словно пытался вычертить границу, но не искал края. Его квартира, письмо, шкатулка, дождь, тихие дни, его руки, когда прощались. И то, как я вырвала тот лист.
А может, он иногда открывает шкатулку… и смотрит на неё? — представляла, как он берёт, проводит пальцами по конверту, не открывает, чтобы не нарушить то, что осталось в статусе неразгаданного. А я — с другой стороны — живу дальше, не имея подтверждения, не имея закрытия, не имея начала.
— Алин? — мамин голос, едва слышный, вывел меня изнутри. Она положила руку на мою, и я увидела, как по её руке побежал тепловой тихий ответ.
— Ты что-то думала, — сказала она, улыбаясь.
— Да, — выдохнула я. — О нём.
Отец поднял взгляд с газеты и подмигнул:
— Ты всегда за ним следишь. Даже когда не видишь его.
Я улыбнулась.
— Он — часть того, кто был тогда.
Мама сжала мою руку чуть крепче.
— Ты достойна быть там, где тебе спокойно.
Я не ответила, потому что хотела сказать: А ты знала… я всё ещё иногда представляю, что она и он — вместе в каком-то другом измерении, где всё не ранит. Но сказала:
— Я рада, что ты здесь.
Мы продолжили завтрак. Я как будто позволила себе немного разложить ту тревогу по углам. Он нашёл? Прочитал? Что если он держит это для себя, потому что боится, что если скажет, что-то сломается снова?
Я достала телефон, смотрела на пустой экран. Можно было написать. Можно было спросить что-нибудь лёгкое, что не требовало ни ответа, ни темы. Но я остановилась. Если я начну, я увижу его реакцию. А может, это будет ещё одна пауза. Может, ему нужно время так же, как мне тогда.
Отец встал, пошёл налить ещё чаю. Мама тихо вздохнула, и в этот момент я поняла — три года назад я думала, что нужна победа: выжить, закончить, уехать, остаться, перестроить. Сейчас я понимала: это не победа над чем-то. Это — продолжение. Продолжение с вопросами, как и положено, и с теми, кто рядом.
Я убрала пустую чашку, в душе взял исход неоконченный — и в этом была странная свобода.
Когда родители ушли в свои мелкие дела, я осталась за столом одна. Свет за окном становился чуть более тёплым.
В голове вдруг возник план: ведь нельзя жить в вечном «а что если». Может, я могла дать ему знак — не требуя ответа. Что-то лёгкое. Что-то, что не нарушит его паузу и не переломит мою.
Я взяла чистый лист, написала:
«Ты там? Я здесь. Без давления. Просто… я думаю о тебе. Иногда это утро напоминает, что всё ещё можно не объяснять. Береги себя.»
Я не стала отправлять. Я сложила лист, вложила его в другую ячейку блокнота — не в тот конверт. Это было как тихое письмо самой себе: если он увидит — значит, когда-нибудь...
Я снова села за стол. Тёплый дом вокруг, диплом, мамин голос в другой комнате. И, может быть, в каком-то другом мире, где реальности пересекаются иначе, он держал в руках тот мой второй лист — и, может быть, читал. А может, он просто держал на шкатулке, не открывая. И в этом неопределённом — было достаточно, чтобы дышать.
***
Три года.
Это слово всегда казалось мне безликим, каким-то слишком большим для того, чтобы в нём хранить чувства. Но теперь оно ощущалось, как тяжёлая дверь, которую всё это время держал кто-то невидимый, и я ждал, что её откроют изнутри.
Я закончил университет. Получил диплом. На сцене, в этот момент, я должен был чувствовать то, о чём говорят — гордость, радость, облегчение. Но внутри было странное пустое эхо. Аплодисменты и слова поздравлений проходили мимо, как шум дождя за окном, когда ты слишком глубоко в своих мыслях.
Все эти годы я ждал. Не признавался в этом даже себе — но ждал. Ждал, что Алина напишет. Хоть слово. Хоть короткое «ты как?». Ждал, что увижу её в толпе. Ждал, что в какой-то случайный день на экране телефона появится её имя. Но три года тянулись, а экран оставался пустым.
Я никогда не переставал думать о ней. Иногда это было тихое присутствие, как тень в комнате, иногда — резкая боль, которая врывалась внезапно, от запаха дождя или музыки, которую мы слушали тогда.
После церемонии я долго ходил по корпусу. Хотел… наверное, сказать прощание этому месту. Или себе. Ноги сами привели к старому корпусу, к тому общежитию, где я провёл столько вечеров. Где была она. Где был наш смех, наши тишины.
Я поднялся по знакомой лестнице, каждая ступень будто помнила шаги. Вдохнул этот специфический запах — старых стен, смешанный с чем-то бытовым и немного пыльным. Вахтёрша мельком кивнула — она меня помнила.
Дверь в её бывшую комнату была приоткрыта. Кто-то другой должен был жить здесь теперь. Но внутри было пусто — наверное, между заселениями.
Я зашёл. Ничего не изменилось, все осталось прежним. Те же бежевые стены, та же скрипучая кровать, та же половина комнаты, где всегда стояли её вещи. И стол… тот самый стол.
И там, на его поверхности, лежал конверт. Чуть приоткрытый. На нём — чётким, знакомым почерком:
"Глебу. От твоей «А»"
Я застыл. Горло перехватило так, что в первые секунды я не мог вдохнуть. Всё внутри меня кричало — это она оставила для меня, тогда.
Я сел на стул, уставился на конверт. Пальцы дрожали. Это было не просто письмо — это было три года молчания, сжатые в сложенный лист.
В груди нарастало такое напряжение, что я не знал, куда его деть. И вдруг — сам не понял, почему — я достал из кармана пачку сигарет. Когда-то купил её по глупости, и так и не открывал. Я не курил. Никогда. Но сейчас... было ощущение, что мне нужен дым, чтобы спрятаться, чтобы выдержать этот момент.
Окно в комнате было приоткрыто, и я закурил, глубоко вдохнул, чувствуя, как горечь дыма обжигает горло. Университет запрещал это — но какая теперь разница?
С каждой затяжкой сердце стучало громче. Я взял конверт, достал письмо. Бумага была чуть пожелтевшей, с мягкими складками.
Я начал читать.
"Я каждая встречная тобою собака на дороге, или птицы которые заглядывают тебе в окна. Так что если я умру первой, ты все равно мною будешь окружён. Сквозь все песни ты будешь слышать мой голос, особенно сквозь твои самые любимые. Но я не буду мешать, если ты будешь вдруг счастлив и кругами будет ходить другая. Я буду просто летать воздухом, чтобы ты им дышал. Я постараюсь быть сильнее своей любви, если это возможно."
Когда я закончил, сигарета почти догорела до фильтра. Дым щипал глаза, но я понимал — слёзы начинались не от него.
Она… оставила это тогда. Когда уходила. И я всё это время жил, не зная, что здесь, в этом старом общежитии, на этом столе, лежали её слова. Три года.
Я провёл пальцами по её почерку. Казалось, если закрыть глаза, можно почувствовать тепло её руки, когда она писала это.
Я потушил сигарету в маленькой крышке от банки, которая лежала на столе. И остался сидеть, уставившись в окно, где за стеклом медленно шёл мелкий дождь.
Я ждал её три года. И, кажется, буду ждать ещё.