глава 13
Когда я вернулась в общежитие, коридор был пустым, и шаги отдавались в нём глухо, как в подземном переходе. В комнате никого не было — Саша куда-то ушла, а я осталась одна, в этом квадратном пространстве, которое вдруг стало казаться слишком большим и слишком тихим.
Я опустилась на кровать, даже не снимая куртку. Внутри всё дрожало. Не было сил ни на мысли, ни на попытку отвлечься. Слёзы накатывали сами, без предупреждения, тёплыми волнами. Сначала я пыталась их утихомирить, вытереть, сделать вид, что всё под контролем. Но чем больше я сдерживалась, тем больнее было.
Я плакала, как ребёнок, который потерял что-то самое ценное и не знает, как вернуть. Голова упала на колени, и всё тело сотрясалось от тихих, но долгих всхлипов. Часы шли, а я так и не смогла подняться.
К вечеру я всё-таки нашла силы открыть ноутбук, чтобы купить билет домой. Но и тут реальность оказалась жестокой — ближайший поезд был только завтра утром. Значит, ещё одна ночь здесь, в этом городе, который за эти часы стал казаться чужим.
Когда солнце за окном стало красным, в дверь тихо постучали, и в комнату зашла Саша. Она остановилась на пороге, как будто почувствовала всё, что здесь накопилось за день. Увидев моё лицо, она не стала задавать вопросов. Просто подошла, присела рядом и обняла так крепко, что я впервые за весь день почувствовала, что могу расслабиться.
— Всё, всё, я рядом, — тихо шептала она, пока я уткнулась лицом ей в плечо.
Я плакала долго, почти не дыша, выплёскивая всё, что копилось внутри. Саша гладила меня по волосам, иногда что-то тихо говорила, но больше молчала.
Когда я смогла хоть немного успокоиться, слова сами вышли наружу. Я рассказала ей всё. Как утром позвонила Катя. Как узнала про маму. Как встречалась с Глебом. Как сказала ему, что уезжаю, и что мы расстались.
Саша слушала, не перебивая. Только крепче сжимала мою руку в моменты, когда голос у меня дрожал.
— Ты всё сделала правильно, — наконец сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Иногда нужно выбрать семью. Это не значит, что ты предала любовь.
Я кивнула, но внутри это всё равно было как крик в пустоту.
Позже Саша встала.
— Я дам тебе время побыть одной, — сказала она и вышла, тихо прикрыв дверь.
Я осталась в тишине. Эта тишина уже не была такой пустой — в ней остались тепло её рук и понимание, что хоть кто-то в этой комнате знает, что со мной происходит.
Я села за стол. Передо мной лежал блокнот, тот самый, в который я иногда писала письма в будущее. Но на этот раз я знала, кому оно адресовано. Второе письмо Глебу. Не для того, чтобы отправить, а чтобы оставить след.
Руки дрожали, когда я начала писать. Каждое слово было как маленькая рана, но вместе они становились чем-то целым. Я решила вплести в него один отрывок из моего любимого фильма — тот, который всегда цеплял меня своей честностью:
"Я каждая встречная тобою собака на дороге, или птицы, которые заглядывают тебе в окна. Так что если я умру первой, ты всё равно мною будешь окружён. Сквозь песни ты будешь слышать мой голос, особенно сквозь свои самые любимые. Но я не буду тебе мешать, если ты вдруг будешь счастлив, и кругами будет ходить другая. Я буду просто летать воздухом, чтобы ты им дышал. Я постараюсь быть сильнее своей любви, если это возможно."
Когда я поставила точку, заметила, что лист мокрый от слёз. Я закрыла блокнот, как будто прятала в него часть себя.
Эта ночь была долгой. Я лежала в темноте и думала: увидит ли он когда-нибудь это письмо. И если да — будет ли в нём утешение, или оно станет последней болью.
Утро было бледным, как стертый карандашом лист. Солнечный свет, который обычно просачивался в щель занавески и мягко ложился на пол, сегодня казался слишком ярким — он подсвечивал каждую трещинку в комнате, каждую пустоту, которая образовалась после того, как всё, что было живым в ней, начало уходить. Я проснулась не от звука будильника, а от того, что внутри вдруг стало так тесно, что можно было дышать только сквозь сжатые зубы. В голове всё ещё крутилось то, что было вчера, и то, что стало сегодня — мама, больница, мама, рак, расставание с Глебом, дом, родной город, который так давно не был «домом» в полном смысле.
Я сидела на краю кровати и смотрела на вещи разбросанные по комнате, будто они были экспонатами чужой жизни. Всё казалось ненастоящим. Но потом я поднялась, потому что времени не было — если не уйти сейчас, то эта комната, эти стены, этот запах чужого тепла ещё больше затянуло бы меня в ту ловушку, из которой, возможно, уже не получилось бы выбраться.
Я взяла свой блокнот. Он лежал на столе рядом с той старой лампой, листы с загнутыми уголками, заметки, выцветшие рисунки, письма в будущее — всё было в нём, как в китовом желудке, что было пережито, что было запечатлено. Я открыла его на той странице, где было письмо Глебу. Мои пальцы чуть дрожали. Я несколько раз перечитала написанное — каждое слово, каждую запятую, каждую ту строчку, которую не успела сказать вслух.
Я аккуратно вырвала лист. Слышалось легкое шуршание, будто я вырывала не бумагу, а часть себя. Складывала его дважды, трижды, бережно, как тот трогательный кадр в памяти, который боишься испортить. Я положила его в конверт, не запечатывая, но плотно вложив, чтобы он не вылетел. Взяла ручку, и, не раздумывая, подписала:
«Глебу. От твоей «А»»
Это подпись была не игрой. Это была личина и обещание одновременно — то, что не было сказано голосом, стало на бумаге, оставив не до конца закрытую дверь. Я положила конверт на стол, но не на видное место. Он лежал лицом вниз, тихо. Как будто сам знал, что нужно ждать.
Потом началась суть — вещи. Сумка, одежда, книги, фотографии в телефоне, которые не хотелось удалять, потому что в них была часть вчерашнего тепла — я собирала всё в спешке, но аккуратно. Не так, как уходит кто-то, кто просто уходит, а так, как собираешься не вернуться: каждое движение было обдумано, каждое сложенное платье — как маленькое прощание. Я не сказала Саше. Она не была рядом. Я не могла смотреть ей в глаза и произносить: «Я ухожу. Надолго. Может, навсегда». Это было слишком тяжело, даже для неё. Я оставила ей письмо — в котором не было даже объяснений, просто пару строк на листочке, чтобы она знала, что я не исчезла без попытки.
Комната вдруг стала большой. Вторая её половина — та, где уже не было нашей привычной истории, снова пустовала. Даже воздух там был другим, как будто память о том, что было, отступила, оставив небольшую пустоту — в которой звучало эхо: «Я уехала. Ты осталась». Я провела ладонью по поверхности стола, обвела конверт пальцами, и потом, собрав последние вещи, выключила лампу, оставила на столе только то, что нельзя взять с собой — тишину.
Я вышла. В коридоре кто-то мимо шептал, двери тихо щёлкали — и всё это стало фоном для шума внутри. Спускалась по ступеням, каждое скрипучее дерево под ногами отзывалось в груди. В холле оглянулась: вдруг появилась мысль, что вернусь и всё будет иначе. Но я уже знала: это не «вернусь». Это «ушла».
Поезд был на рассвете. Я сидела на скамейке, держа в руках билет, и наблюдала, как город, в котором всё было слышно — машины, голос людей, студенты, — начинал терять свою чёткость. Сумка на коленях, блокнот закрыт. Я пыталась сосредоточиться на дыхании, потому что если начать думать о каждом шаге — начнёшь заново ломаться.
Дорога домой была другой. Всё пространство между городами растягивалось не только в километрах, но в том времени, которое тянулось, чтобы дать возможность принять перемены. Поезд скользил по рельсам. Я смотрела в окно: поля, редкие деревья, дома, и каждый пейзаж был как напоминание — там, где я росла, всё ждало. Всё, кроме ответа на то, что будет дальше.
Дорога казалась вечностью, но одновременно и ускользала — каждая станция приближала меня к дому, и одновременно отдаляла от того, что было вчера.
Машины на перроне плескались дождём мелкого летнего дождя, когда я вышла на своей станции. В воздухе — влажный запах земли и сырых кирпичей. Я чувствовала, как что-то в моей груди сжимается, потому что дом — это не только стены. Это голоса, запахи, голова старшего брата, который уже не звонит, и шаги родителей, которые были далеко, но казались ближе, чем раньше.
Я взяла такси. Дорога до их дома была в знакомых поворотах, но и в новой резкости: всё стало внимательнее, потому что вернулась не просто с чем-то, что можно объяснить, а с тем, что внутри — с травмой, с куском души, который рушился и одновременно хотел быть удержанным.
Когда машина остановилась, я стояла перед домом, и вдохнула. Дом выглядел таким же, как всегда — облупившаяся краска на стенах,советский дом, цветы у соседей, которые давно не цвели, но всё ещё держались. Соседи мелькнули, кто-то поздоровался, и я шла, словно по мягкому ковру из воспоминаний.
Я вошла. Тишина в доме была другой. Не пустая — наполненная временем, которое прошло, когда меня не было. На кухне слышался отдалённый шум, как будто кто-то готовил еду, но голосов не было. Я услышала шаги.
Катя вышла из коридора. Её глаза были опухшими, но все же в них был тот тёплый свет, который она умела прятать, чтобы не показать, что сама ломается. Когда она увидела меня, на мгновение застыла. Потом — движение, быстрое и мягкое — она обняла меня.
Я рухнула ей на плечо. Всё, что было держалось обратно все эти часы, вырвалось. Я плакала, прижимаясь к ней, и чувствовала, как она крепко держит меня, будто делит вес.
— Она в больнице, — прошептала я, когда смогла вдохнуть. — Я еду к ней. Я...
Она отстранилась чуть, посмотрела мне в глаза, и в них отразилась та усталость, которая была во мне и в ней одновременно.
— Я знаю, — сказала она тихо. — Я уже была там. Она просила. Она ждёт тебя.
Мы сели за стол. Она молча достала две кружки, налила в них чай, и мы просто сидели. Я смотрела на её руки, как они держат кружку, как маленькие привычки — её медленное дуновение в горячий чай — казались якорем.
— Дорога? — спросила она, не поднимая глаз.
— Долгая, — выдохнула я. — И странно, будто всё дальше и ближе одновременно.
Она кивнула.
— Ты должна быть с ней. Я помогу.
Я вытащила блокнот. Он выглядел привычно потрёпанным. Ни слова про Глеба. Я не хотела сейчас говорить. Я хотела быть рядом. Катя отложила в сторону свой чай и встала.
— Поехали.
Мы поехали. Больница была не очень далеко, но каждый километр ощущался как подготовка. Мы молчали. Мне казалось, что если начну говорить, всё может распасться.
Когда мы вошли — запах дезинфекции, гул телевизора, и в конце коридора — унылые таблички. Я увидела её — мама — лежащую в палате. Она похудела. Была Бледная. Но глаза... глаза были открыты и на мгновение в них мелькнуло узнавание, когда она услышала наши шаги.
Я осторожно подошла, взяла её руку. Она повернула голову, и губы слегка поднялись в улыбке — слабой, но настоящей.
— Алин... — прошептала она.
Я села рядом. Слёзы снова появились, но теперь уже не только от страха. От присутствия. От того, что не была рядом, когда нужно было, и теперь, когда вступаю — как будто пытаюсь наложить руки на трещину, чтобы она не разошлась дальше.
Катя стояла у окна, скрестив руки. Я положила голову на мамину руку. Она коснулась моей щёки мягко.
— Ты здесь, — сказала она. — Это главное.
Я кивнула.
— Я не уехала бы, если бы могла быть рядом иначе.
Она вздохнула.
— Ты сделала, что могла.
Мы сидели так долго, пока свет в палате не стал тусклым, и за окном не начали загораться первые огни вечера. Я чувствовала, как в воздухе что-то меняется — не потому, что всё стало легче, а потому, что теперь я была в центре. Я не могла держать два мира сразу. И в этот момент стала ясно ощущать: этим утром я ушла из одного, чтобы быть в другом, который нуждался.