глава 12
Я никогда не думала, что одно утро может разрушить всё то, что казалось устоявшимся, и в то же время выстроить перед тобой новую, невыносимо хрупкую реальность. Я проснулась не от звука будильника, не от привычного шума общежития, а от пустоты, которая разливалась во мне, как холодная вода по телу. Телефон светился на тумбочке — куча непрочитанных, но одно имя вырвалось из этого шума, как тонкая трещина в стекле: Катя.
Катя моя сестра,она также живёт в другом городе со своим мужем.
«Алин, мама в больнице. Это... не просто. У неё рак лёгких. Приезжай. Я не знаю, сколько времени ещё есть».
Прочитав, я затаила дыхание, и всё вокруг вдруг стало несуразным — солнечный свет через шторы выглядел обманчиво мягким, а тишина в комнате — слишком громкой. Внутри было ощущение, будто подошва ноги соскользнула с прочного уступа, и я повисла над пропастью, не зная, на что опереться. Сердце стучало как предупреждение, и в голове только одно: мама. Больница. Рак. Другой город. Родители далеко, они не рядом, не могут взять под контроль, не могут просто приехать, потому что «там» — их дом, и я — та, кто сейчас должна быть между.
Я набрала Кате. Она молчала пару секунд дольше обычного, и я слышала, как она собирает слова, чтобы не сломаться в трубке.
— Она чувствовала, что что-то не так, — сказала она хрипло. — Но думали, что усталость, какая-то слабость. А врачи говорят — всё быстро.
Слово «быстро» повторялось в голове, как дрожь в колене, как удар в виски. Быстро. Как будто всё, что было привычным и отлаженным — любовь, моменты, планы, — теперь висит на тонкой нити, которую тянут за другой конец, и она рвётся.
Я оделась на автомате: джинсы, тёмная кофта, куртка. Даже не думала, что нужно взять — просто схватила сумку, деньги, телефон. Мне нужно было срочно поговорить с Глебом,и брать билет на ближайший поезд
Придя к зеркалу на секунду остановилась. В отражении — лицо, снятое с предыдущего дня: глаза немного опухшие, кожа бледная, губы сжаты. Я увидела под глазами тонкие веточки усталости, и подумала о Глебе. Прошлый день, его квартира, его история, письма. Всё это было рядом, как тепло, которое ты замечаешь, только когда тянется к нему рукой и вдруг понимаешь — оно может исчезнуть, если будет слишком много нитей, тянущих в разные стороны.
Я достала телефон и написала ему. Пальцы дрожали, но текст был коротким, потому что больше не было сил на выжидание:
«Глеб, нужно срочно встретиться. Сегодня. Не могу говорить по телефону. Пожалуйста, приходи. Мне надо с тобой поговорить. Сейчас.»
Отправив, я почувствовала, как что-то внутри лопается — не громко, а как будто стекло медленно трескается. Я не знала, как это скажу. Не знала, как передать одним куском всю ту тяжесть, которая уже сжала горло. Но знала: если отложу, то уже не смогу. Расстояние между нами — не просто километры. Это все те «потом», которые тянутся и ускользают, когда срочно нужно «сейчас».
Когда я вошла в кафе, он уже сидел. Две чашки перед ним, но он не пил. Его взгляд остановился на мне, и я увидела, как всё внутри него настороже: вопрос без слов. Он встал, и в его движениях было такое — готовность быть рядом, но не знать, что уже сломалось.
— Алина, — прошептал он, — что случилось?
Я села напротив, и в этот момент казалось, что воздух стал вязким. Нужно было успеть развернуть всё внутри в слова, прежде чем они превратятся в комок. Глаза его были внимательными, но я не хотела жалости — хотела честности.
— Мама, — начала я, и голос треснул уже на втором слове. — У неё рак лёгких. Она в больнице. Я еду к ней. Родители в другом городе. Мне нужно уехать. Я не знаю, на сколько. Наверное... — я не хотела сказать вслух то, что звучало будто последнее — — я, скорее всего, уеду обратно жить домой.
Он молчал. В его взгляде было ожидание, но в этот раз не того, что он мог облегчить. Он ждал продолжения.
— И ещё, — я сглотнула, чувствуя, как глаза защипало. — Я не выдержу расстояния между нами. Я не смогу держать, и одновременно просить, и чувствовать, что всё надломлено на два направления. Когда ты рядом — я хочу быть с тобой. Когда я там — я должна быть там полностью. Я путаюсь и боюсь, что всё, что между нами есть, начнёт трещать, а я не смогу быть той, кто держит.
Тишина тяжела. Он сжал мою руку, и тот контакт был одновременно желанием удержать и пониманием, что удержать невозможно просто так.
— Ты предлагаешь... — начал он, — что мы...
— Я предлагаю взять паузу, — сказала я, и в голосе дрожала попытка не расколоться. — Не хочу разрушить. Но я не знаю, смогу ли быть рядом и одновременно быть у мамы. Я не хочу, чтобы ты чувствовал, что должен. Я не хочу, чтобы мы держались через то, что будет казаться «надо», и теряли то, что было искренним.
Слёзы сами выкатывались. Я не пыталась их спрятать. Они стекали по щекам, оставляя солёные дорожки, и я чуть прикрыла глаза, потому что в них было слишком много: сожаления, страха, любви, вины.
Он отстранился, не от меня, а будто оглядел пространство между нами — то тонкое, которое стало трещать от моего признания.
— Ты собираешься уехать? — спросил он тихо, будто не хотел, чтобы слово «уехать» прозвучало окончательно.
— Да, — выдохнула я. — Я не знаю, на сколько. Скорее всего надолго. Я не говорю «прощай». Я просто... беру расстояние. Потому что если не сейчас, когда всё ещё можно, то потом мы оба не поймём, где перепутались.
Он молча опустил взгляд. Потом поднял его, и в его глазах сияла та боль, что не прячется за словами.
— Я не хочу терять тебя, — сказал он наконец. — Но если тебе нужно быть с мамой, если это значит больше, чем то, что между нами — я не стану держать.
— Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным оставаться, — сказала я в ответ. — Я не прошу. Я просто... говорю правду.
Он откинулся назад, долго смотрел на меня, потом наклонился, обнял. Я сжалась в этом объятии, как будто можно было спрятаться от того, что ломается, и в то же время ощущала, как оно остаётся внутри — не уходит.
— Это не конец, — прошептал он в ухо. — Просто пауза.
После его сказанного,он немного отстранился от меня,и жадно впился в мои губы. Как будто это был наш последний поцелуй. Хотя,может быть,это так оно и было...
Я не хотела отпускать его.
Когда я выходила, мы не сказали громко «до». Было тихое «до», с тем же теплом, которым удерживали друг друга в последнее мгновение, как будто в этом «до» было более важное обещание — не отпустить совсем.
Я шла по улице, и слёзы больше не текли, но в глазах всё ещё блестело. Я чувствовала, как внутри что-то сжимается и вытягивается одновременно — осознание, что сейчас все мои координаты сдвинуты, и что я уезжаю не просто в другой город, а к тому, что может стать центром, вокруг которого будет вращаться всё остальное.