глава 5
После встречи с Евой я почувствовала, что внутри меня стало как-то просторнее. Не легче — ведь разговоры о прошлом не бывают лёгкими, — но теперь история перестала быть только чужой загадкой. А вместе с этим менялось и то, как я смотрела на Глеба.
Он сам начал искать меня чаще. Не так, чтобы это бросалось в глаза, но в коридоре общежития он теперь задерживался на пару секунд дольше, в столовой всегда как-то оказывался за соседним столиком, а после пар мог вдруг предложить: «Пошли пройдёмся?» — будто это само собой разумеется.
В один из таких вечеров мы пошли в маленькое кафе недалеко от университета. Там всегда пахло тёплым хлебом, а на стенах висели старые афиши. Глеб заказал два какао и, пока ждали, начал рисовать что-то на бумажной салфетке.
— Это что, план здания? — спросила я, пытаясь рассмотреть.
— Нет, — он чуть смутился. — Это ты.
— Я? — я рассмеялась. — И как же я выгляжу в твоей архитектурной фантазии?
— Ну, скажем так, у тебя очень устойчивая конструкция, — он поднял салфетку. — Видишь, вот здесь — свод, который держится на двух колоннах. Это твои плечи. А вот эта арка — твой взгляд.
— А это что? — я указала на маленький кружок в углу.
— Это фонарь, который всегда горит в окне, — ответил он, улыбнувшись. — У тебя, знаешь ли, светится, даже когда ты молчишь.
Я смеялась, но внутри что-то мягко сжалось от этих слов.
На обратном пути мы попали под мелкий дождь. Глеб снял куртку и накинул мне на плечи, а сам пошёл в футболке.
— Ты замёрзнешь, — сказала я.
— Ничего. Я из тех, кто в детстве гулял под дождём и ел мороженое, — он усмехнулся. — И знаешь, выжил.
Я хмыкнула:
— Видимо, закалка.
— Или просто привычка делиться теплом, — сказал он.
Иногда он был смешным — но в той смешливости было что-то по-настоящему тёплое. Однажды в парке мы увидели кота, который пытался забраться на дерево, но застрял на ветке. Глеб, не раздумывая, полез спасать его, и в итоге кот спрыгнул сам, а Глеб остался в листьях, с растрёпанными волосами и ухмылкой:
— Я всегда так. Спасаю тех, кто и сам справился бы.
Я смеялась до слёз, но потом сказала:
— Может, и я такая. Думаю, что мне нужна помощь, а потом понимаю, что сама могу.
— Тогда я буду просто рядом, — ответил он серьёзно. — На всякий случай.
Мы начали гулять чаще. Иногда он приносил мне маленькие смешные вещи: камешек в форме сердечка, засушенный лист, который напоминал ей перо, или фото старой двери, которую он случайно увидел и сказал, что «она выглядит так же загадочно, как ты».
Всё это складывалось в тихую привязанность — ту, что не требует громких признаний, но уже ясно говорит сама за себя. И каждый раз, когда мы расходились, я ловила себя на мысли, что ждёт следующей встречи чуть сильнее, чем раньше.
Сессия в этот раз оказалась для меня как длинный марафон: бесконечные билеты, стопки конспектов, чашки кофе и редкие ночи, когда я засыпала до двух. Глеб иногда встречал меня после экзаменов, приносил шоколад или пирожки из любимой пекарни, а один раз даже нарисовал смешную карикатуру на экзаменатора, чтобы я меньше нервничала.
И вот, в последний день, когда я вышла из аудитории с лёгким, но всё же усталым шагом, чувство облегчения накрыло её почти физически. В руках у меня был зачётный лист с последней отметкой, и я чуть не прижала его к груди, как маленькую победу.
— Всё? — спросил Глеб, появившись как-то невзначай из-за угла.
— Всё, — улыбнулась я, и в этой улыбке было сразу и облегчение, и усталость. — Даже не верится.
— Ну что ж, поздравляю, мисс Свобода, — он сделал театральный поклон. — Как планируешь отмечать?
— Думаю… сначала выспаться. А потом — к родителям на пару дней. Они давно зовут.
— Это правильно, — кивнул он, но в глазах у него мелькнула тень.
Мы провели тот вечер вместе — гуляли по зимнему парку, где снег уже начинал слегка таять, ели горячие вафли из киоска и смеялись над тем, как голубь пытался «прокатиться» на санках маленького мальчика. Но время, как назло, шло слишком быстро.
Утром, когда я собирала вещи, в комнате было тихо. Я сложила в сумку пару книг, подарки для родителей, тёплый свитер, который мама когда-то связала. Письма Максима остались в шкатулке на полке — решила не брать их с собой, как будто это была моя внутренняя граница между прошлым, которое я изучала, и домом, где всё должно было быть светлее.
Глеб пришёл проводить меня до вокзала. Мы шли медленно, и каждый шаг казался чуть длиннее обычного.
— Вернёшься через сколько? — спросил он.
— Думаю, дня через три. Может, четыре, — ответила я. — Это ненадолго.
— Ну, для кого как, — он улыбнулся, но в этой улыбке было что-то мягкое, почти грустное.
У поезда мы обнялись чуть дольше, чем обычно. Не так, чтобы кто-то вокруг заметил, но так, что я почувствовала его тепло сквозь куртку и поняла — он тоже считает эти пару дней маленьким испытанием.
— Пиши, ладно? — тихо сказал он.
— Конечно, — кивнула я, улыбнувшись.
Поезд тронулся, и я ещё долго видела его в окне — руки в карманах, капюшон на голове, и этот взгляд, в котором было что-то вроде тихого обещания: я дождусь.
Когда город остался позади, я прислонилась к стеклу и подумала, что иногда разлука — даже короткая — помогает понять, как много значит тот, кто ждёт твоего возвращения.
Дорога домой всегда казалась мне особенной. Как будто чем ближе поезд подходил к станции, тем теплее становился воздух — не по температуре, а по ощущению. Когда я вышла на перрон, мама уже ждала её, закутанная в тёплый шарф, с тем самым знакомым взглядом, в котором сразу исчезала любая усталость.
— Доча! — Мама обняла меня крепко, но не слишком долго, оставив пространство для дыхания, как она всегда умела. — Как же я соскучилась.
— И я, — я огляделась. — А где папа?
— Дома, обещал приготовить твои любимые сырники.
Дома пахло так, как пахнет только в доме: смесь свежей выпечки, чистого белья и чего-то еле уловимого, что невозможно воспроизвести нигде больше. На подоконнике в гостиной спал наш кот Мартин — крупный полосатый лежебока с видом абсолютного хозяина квартиры.
Как только я вошла, кот приоткрыл один глаз, оценил, кто пришёл, и, с ленивой важностью потянувшись, спрыгнул на пол.
— Ну здравствуй, — Я присела и погладила его. Мартин сначала сделал вид, что это его нисколько не трогает, а потом громко замурлыкал, уткнувшись в мою ладонь.
На кухне папа действительно уже жарил сырники. Увидев меня, он улыбнулся:
— Ну, чемпионка, как экзамены?
— Сданы, — с гордостью ответила я.
— Тогда сегодня праздник, — заявил он и положил на тарелку первые румяные сырники. — Сметана и варенье в твоём распоряжении.
Мы обедали втроём, болтая обо всём: о том, что нового в их районе, о соседской собаке, которая научилась открывать калитку, о том, что папа собирается весной посадить яблоню. Мартин, как настоящий член семьи, лежал рядом на стуле, украдкой наблюдая за тарелками, надеясь, что что-то перепадёт и ему.
После обеда мама достала старый фотоальбом. Мы устроились в гостиной, где мягкий свет лампы падал на страницы. И я рассматривала свои детские фотографии — вот я в смешной шапке с помпоном, вот с кривым новогодним костюмом снежинки. Был бы здесь Глеб, я бы сгорела от стыда. Мама рассказывала, как тогда я устроила целое представление для соседей, а папа добавлял свои комментарии, стараясь, чтобы истории звучали ещё смешнее.
Вечером мы все пили чай с домашним пирогом. Мартин устроился у меня на коленях, довольный своей добычей — кусочком творожной начинки, который мама «случайно» уронила. Он согревал меня своим мурчанием, а я гладила его, ощущая, как постепенно уходит всё напряжение последних недель.
Лёжа в своей старой комнате, я слушала, как в доме тихо: только тиканье часов и редкое посапывание кота у моих ног. Это была та самая тишина, в которой нет одиночества, а есть только тепло.
Я подумала, что, наверное, эти пару дней будут как глоток чистой воды — чтобы вернуться потом к Глебу с ясной головой и полным сердцем.
На следующий день после приезда к родителям я проснулась позже обычного — дома это было можно. Солнце уже пробивалось сквозь шторы, кот Мартин свернулся клубком у моих ног, а из кухни доносился мягкий гул голосов родителей. Я взяла телефон, и первым, что высветилось на экране, было сообщение от Глеба.
Глеб: Доброе утро, мисс Свобода. Надеюсь, вы уже завтракаете сырниками и чувствуете себя победительницей.
Я улыбнулась. Сырники действительно были, ещё вчера, но сам факт, что он помнит, — грел.
Алина: Доброе. Ты экстрасенс или просто хорошо меня изучил?
Глеб: Есть в моём арсенале талант угадывать, чем ты занимаешься в радиусе 300 км. Правда, работает только на тебе.
Я хмыкнула, представляя, как он пишет это с полусерьёзным выражением лица.
Алина: А чем ты занимаешься без меня?
Глеб: Фотографирую скучные стены, которые скучают по тебе.
И кота на улице. Он похож на Мартина, но у него вид будто он сам хозяин всего квартала.
Мои пальцы сами тянулись к экрану. Это было не просто перепиской — в этих словах чувствовалась его интонация, та самая, которую я уже умела «слышать» без звука.
Днём, когда мы с мамой ходили на рынок, телефон снова завибрировал.
Глеб: Ты знала, что есть тень от облака, которая движется быстрее всех вокруг? Вот сейчас она пробежала по парку и напомнила мне, как ты идёшь, когда куда-то спешишь.
Я остановилась прямо посреди торгового ряда, прочитала ещё раз и почувствовала, как внутри стало чуть теплее.
Алина: Ты странный. В хорошем смысле. Но всё же странный.
Глеб: Знаю. И всё же тебе со мной интересно.
Алина: Иногда даже слишком.
Вечером, уже лёжа в своей кровати, я получила фото: на нём был бумажный самолётик, стоящий на подоконнике.
Глеб: Отправлю его в твою сторону. Может, долетит быстрее, чем ты вернёшься.
Алина: Только не забудь написать на нём, куда именно лететь.
Глеб: Я уже написал. Там всего одно слово.
Алина: Какое?
Глеб: Твоё имя.
Я прижала телефон к груди, улыбнулась в темноту и поняла, что эти несколько дней — как тихая проверка: можно ли чувствовать близость, даже когда между вами километры. И ответ уже был в моих руках, на маленьком экране, в строчках, которые не нуждались в лишних словах.
Утро в родном доме начиналось медленно. Я просыпалась под тихий звук чайника на кухне, под скрип половиц, по которым мама ходила в комнату с цветами, и под недовольное мяуканье Мартина, которому явно казалось, что его завтрак задерживается.
В первый же день мама с порога сообщила:
— Сегодня идём на рынок. Нужно купить яблок для пирога. И не спорь, это твой любимый.
Мы шли по рынку неторопливо, останавливаясь почти у каждой лавки. Мама знала всех продавцов, и каждый встречал её как старого друга: кто-то угощал долькой арбуза, кто-то — горстью вишен. Я смеялась, когда мама пыталась «по чуть-чуть» взять у каждого и в итоге возвращалась с полными руками.
— Мама, нам же это всё не унести.
— Унесём, — уверенно отвечала та. — А если не унесём, утащим.
Дома смех продолжился. Папа, пытаясь помочь с яблоками, случайно уронил одно, и оно закатилось под диван. Доставали его всем семейством, включая Мартина,который в процессе умудрился застрять между коробкой с игрушками и ножкой стула. Когда его наконец вытащили, он отошёл в угол с оскорблённым видом, но через пять минут вернулся и снова начал путаться под ногами.
Вечером мы всей семьёй собрались за ужином. Папа рассказывал старые истории — например, как когда-то я в детстве решила помочь соседу чинить забор и в итоге забила гвоздь в собственный ботинок. Мама смеялась до слёз, а я краснела, но тоже не могла удержаться от смеха.
— А ты, помнишь, Мартин, как мы тебя нашли? — мама обратилась к коту, который вальяжно лежал на подоконнике. — Ты тогда был маленький и весь в репейниках.
Мартин, словно поняв, что речь о нём, издал громкое «мррр» и перевернулся на спину.
Особенно весёлым был момент, когда мама решила показать мне, как «правильно» печь пирог. В процессе я перепутала соль и сахар, и, только попробовав тесто, поняла ошибку. Папа сказал:
— Ничего, мы назовём это пирогом-сюрпризом.
Вся кухня разразилась смехом, а Мартин попытался попробовать тесто и, морщась, убежал под стол.
В эти дни я ощущала, как внутри меня что-то оттаивает. Смех, тепло и простые семейные привычки делали её спокойнее. Здесь не было тяжёлых вопросов, здесь никто не торопил меня с ответами.
Иногда я ловила себя на мысли о Глебе — о том, что он бы оценил эти забавные моменты, что, возможно, снял бы их на камеру и придумал для каждого маленькую историю. Я даже мысленно представляла, как он смеётся вместе с ними, как играет с Мартином и спорит с мамой, чей пирог вкуснее.
И каждый вечер, лёжа в своей старой кровати, я чувствовала: эти дни нужны были мне, чтобы вернуться к нему с новым дыханием — не спеша, но уверенно.