глава 6
Я вернулась в город ранним вечером. Поезд пришёл вовремя, и воздух на перроне был насыщен запахом мокрого асфальта — только что прошёл короткий дождь, но в небе ещё собирались тучи, обещая продолжение. Я немного волновалась: Глеб сказал, что встретит меня, но в какой-то момент я подумала, что он, может быть, задержится или просто напишет.
Но стоило мне выйти из здания вокзала, как я увидела его — в чёрной куртке, с капюшоном, чуть опущенной головой и тем самым взглядом, в котором всегда смешивались спокойствие и внутренняя энергия. Когда он заметил меня, в улыбке, что появилась на его лице, было что-то детское, искреннее.
— Ну здравствуй, путешественница, — сказал он, подойдя ближе. — Соскучилась?
— Чуть-чуть, — ответила ч, но в уголках губ предательски дрогнула улыбка.
Мы вышли на улицу и пошли по направлению к университетскому кварталу. Ветер усилился, и первые капли дождя снова коснулись моего лица.
— Кажется, нас всё-таки накроет, — заметил Глеб, глядя на тёмное небо.
— Мы можем спрятаться, — предложила я, но он качнул головой.
— Или можем остаться и посмотреть, что будет.
Дождь начался резко, но не холодно — крупные капли падали с мягким, почти музыкальным стуком. За пару минут наши волосы и одежда намокли, но Глеб, кажется, только больше развеселился. Он взял меня за руку и потянул на пустую аллею, где мокрая брусчатка отражала свет фонарей.
— Глеб, мы же промокнем! — смеялась я, пытаясь прикрыть лицо рукой.
— Уже, — ответил он, и, вдруг, как мальчишка, подпрыгнул в самую большую лужу, подняв брызги в стороны.
Я взвизгнула, отпрыгнула в сторону, но он тут же подбежал и «ответил» мне брызгами. Мы бегали по аллее, как дети, не обращая внимания на дождь, на редких прохожих под зонтами и на то, что обувь уже промокла насквозь.
— Знаешь, — сказал он, когда мы немного остановились перевести дыхание, — ты в дождь какая-то… ещё более живая.
Я хотела что-то ответить, но он вдруг приблизился. Лицо Глеба было совсем близко — капли дождя блестели на его ресницах, дыхание смешивалось с моим, и в этот момент мир вокруг исчез: остались только мы, дождь и мягкий свет фонаря.
Он коснулся моих губ осторожно, как будто спрашивая разрешение. Поцелуй был тёплым, несмотря на прохладу дождя, и в нём не было спешки — только тихое, но уверенное признание в том, что он чувствует.
У меня внутри всё сжалось и расправилось одновременно. Казалось, что сердце делает лишний удар, а в груди разливается что-то светлое, как будто я держу в руках чашку горячего чая после долгой прогулки. Я чувствовала вкус дождя на его губах, и мои руки сами нашли место — на его шее, ближе к вороту куртки.
Когда мы отстранились, я всё ещё улыбалась, хотя дыхание было чуть сбивчивым.
— Это… — начала я, но он перебил меня тихо:
— Это то, что я давно хотел сделать.
Я кивнула. Не было нужды в длинных объяснениях — дождь всё сказал за нас.
Мы шли дальше медленно, не торопясь, мокрые с головы до ног, но с тем внутренним теплом, которое никакой холод не пробивает. Глеб иногда сжимал мою руку чуть крепче, и каждый раз я чувствовала, что этот дождь стал для нас точкой, после которой всё уже будет немного другим.
Вечером, уже в своей комнате, я открыла блокнот и написала:
«Дождь смывает всё лишнее. Он оставляет только настоящее. Сегодня он оставил нас».
После того дождливого вечера всё будто сместилось на полтона.
Не так, чтобы изменились привычные вещи — мы по-прежнему встречались у корпуса, шли в любимое кафе, иногда просто сидели в парке, — но теперь в наших разговорах и паузах было больше тепла.
Это было похоже на ту разницу, когда в комнате появляется свеча: всё остаётся тем же, но свет становится мягче, а воздух теплее.
Глеб начал замечать мелочи, которые раньше, возможно, пропускал.
Однажды, когда я рассказывала историю о своей маме и «пироге-сюрпризе», он вдруг рассмеялся и сказал:
— Ты морщишь нос, когда рассказываешь что-то смешное. Вот так, смотри. — И сам изобразил меня, преувеличенно морщась.
— Совсем не так! — возмутилась я, но смех уже рвался наружу.
— Именно так, — он подтянулся ближе. — И ещё у тебя левая бровь всегда поднимается выше правой, когда ты хочешь что-то скрыть.
Я покачала головой, но внутри было приятно от того, что он смотрит так внимательно.
Иногда мы встречались рано утром, до пар, и шли за кофе в маленькую кофейню на углу. Там всегда пахло корицей, а бариста знал нач по именам. Глеб однажды принес мне кофе с нарисованным сердцем на пенке.
— Это бариста тебе подмигнул, — пошутил он. — Я ревную.
— К пенке? — я приподняла бровь.
— К тому, кто её рисовал, — ответил он, делая вид, что смотрит на чашку с подозрением.
Я смеялась, но всё же взяла чашку обеими руками, как что-то важное, и сделала маленький глоток.
Были и глупые моменты.
Однажды мы шли по набережной, и Глеб заметил уличного музыканта с гитарой.
— Давай споём что-нибудь, — предложил он.
— Я петь? — у меня округлила глаза. — Ты серьёзно?
— Очень. Я буду громко, ты — тихо, и никто не догадается, что ты фальшивишь.
Я толкнула его в плечо, но в итоге мы стояли под фонарём, напевая под аккорды старую песню, которую знали мы оба. Музыкант в конце подмигнул нам и сказал:
— Хорошая пара. С вас двести.
Глеб без колебаний отдал, а я до слёз смеялась по дороге обратно.
Но были и тихие моменты.
Когда мы сидели на скамейке у старого двора, Глеб держал мою руку в своей и просто рассказывал о детстве — как строил шалаши с друзьями, как однажды пропал на целый день в лесу, потому что искал «секретное место».
— Нашёл? — спросила я.
— Нашёл, — кивнул он. — Но оно оказалось не таким, как в голове. Сейчас я думаю, что секретное место — это не в лесу. Оно там, где тебе хорошо.
Я тогда ничего не ответила, только сильнее сжала его руку.
Вечерами я возвращалась в свою комнату, иногда с запахом дождя в волосах или кофе на губах, и чувствовала, что внутри стало тише, но и глубже. Теперь, когда я смотрела на письма Максима, в них появлялась новая нить — не только о том, что было между ним и Евой, но и о том, что можно строить здесь и сейчас.
И, может быть, именно это — то, о чём Максим писал, говоря, что выбрал остаться.
Вечером, когда я вернулась в общежитие после прогулки с Глебом, в коридоре пахло свежезаваренным чаем и чем-то ванильным — Саша явно решила устроить себе уютный вечер.
На кухне, возле окна, Саша сидела в большом свитере, держа в руках кружку, а рядом на столе лежала стопка тетрадей и открытка с котом.
— О, сама романтика пришла, — сказала она, подняв взгляд. — Ну, как твой архитектор?
Я закатила глаза, но улыбка всё равно прорвалась.
— Не начинай.
— А что? Я же вижу. Ты ходишь такая… будто у тебя в голове целая музыкальная сцена из фильма. И даже дождь тебе теперь идёт.
— Дождь мне всегда шёл, — парировала я, наливая себе чай. — Просто ты раньше этого не замечала.
Саша хмыкнула.
— Ну-ну. Так что там? Он уже признался, что без тебя мир тускнеет и кофе горчит?
Я села напротив и обхватила кружку ладонями.
— Мы… стали ближе. После того дождя. — я замялась, но взгляд Саши был внимательным, и скрывать было бессмысленно. — Он меня поцеловал.
— А-а-а! — Саша театрально откинулась на спинку стула. — Вот мы и дошли до сути. И как?
Я закусила губу, вспоминая.
— Как будто в груди свет включили. Не ярко, а мягко. И… тепло.
Саша посмотрела на меня чуть мягче, без шуток.
— Похоже, тебе с ним хорошо.
— Да, — тихо сказала я. — Но… всё это на фоне писем Максима. Понимаешь, иногда я боюсь, что эта история меня затянет слишком сильно.
Саша отпила чай, не сводя с неё взгляда.
— Ты не обязана выбирать между прошлым и настоящим. Но помни: прошлое можно изучать, а жить нужно всё-таки в настоящем.
— Я знаю, — я вздохнула. — Просто у меня чувство, что письма и Глеб как-то связаны.
Саша приподняла бровь.
— Может, так и есть. Но тогда, возможно, он и есть ключ к тому, чтобы понять всё.
В кухне стало тихо. Саша смотрела в окно на огни города, а я — на отражение в стекле, где мы обе сидели за столом, как два персонажа в паузе между важными сценами.
— Если он тебе дорог, — сказала Саша, — не бойся ему доверять. Даже если ответы могут быть непростыми.
Я кивнула, и чай в кружке вдруг показался особенно тёплым.
— Ты думаешь, он мне всё расскажет? — тихо спросила я, глядя на чай, как будто в его поверхности можно было прочитать ответ.
Саша задумалась.
— Я думаю, что он расскажет ровно столько, сколько сможет. Не потому что хочет что-то скрыть, а потому что есть вещи, которые тяжело произносить.
— Но ведь молчание тоже может ранить.
— Может, — кивнула Саша. — Но оно может и защищать. Тут главное понять, что за молчание у него. Если это страх потерять тебя — одно. А если это защита чужой истории — другое.
Я прикусила губу.
— Знаешь, иногда мне кажется, что эти письма… они его тоже касаются. Как будто он знает больше, чем говорит.
— Тогда тем более не дави, — сказала Саша мягко. — Люди раскрываются, когда рядом спокойно. Ты же сама рассказывала, как он не любит, когда его толкают к откровенности.
— Я боюсь, что если не спрошу, то так и не узнаю, — призналась я.
Саша улыбнулась, чуть склонив голову.
— А если узнаешь, но это будет больно?
Я замолчала.
— Я… не знаю.
— Вот и ответ, — тихо сказала Саша. — Не всё надо вытягивать силой. Иногда истина сама приходит, когда ты к ней готова.
Мы ещё немного сидели в тишине, слушая, как за окном редкие машины проезжают по мокрой улице. Шелби, который жил на первом этаже, вдруг запрыгнул на подоконник кухни, оставив на стекле мокрые следы лап. Саша засмеялась.
— Вот смотри, — она кивнула на кота, — он пришёл, когда сам захотел. А если бы мы его звали и тянули, он бы не пришёл.
Я улыбнулась.
— Ладно, ты права.
— Я всегда права, — засмеялась Саша и допила чай. — Просто… не бойся. Если этот парень твой — он сам всё тебе скажет.
Утро было прозрачным, как вымытое стекло. Свет заходил сквозь занавески и рассыпался по полу мягкими полосами. Я сидела за столом с кружкой чая, листала блокнот и время от времени откидывала взгляд в окно — в тот самый момент, когда между привычным ритмом и чем-то новым появляется пауза, в которую можно вдохнуть. В голове всё ещё жило то, что сказала Саша: «Если он твой — он сам всё тебе скажет», и эта фраза теперь звучала вместе с лёгким трепетом ожидания.
Сообщение от Глеба пришло не сразу, но появилось как будто вовремя.
Глеб: Хочешь сменить бетон и фонари на немного другого рода шум? Есть одна дорога за городом, где листья уже начали желтеть, и там не торопятся. Могу забрать тебя после пар — если ты не занята.
Я отложила блокнот и закрыла глаза на пару секунд. Я снова перечитала сообщение ещё раз, и в сердце загорелось тепло — не потому, что это было неожиданно, а потому, что рядом с приглашением была его привычная невозмутимость, будто это просто предложение провести день, а не сделать шаг, который можно было бы озвучить громко.
Я вспомнила разговор с Сашей: «Не дави. Он сам всё расскажет, если будет нужно. Ты можешь быть рядом». И сразу же почувствовала, как внутри одновременно завибрировало любопытство и спокойствие — не нужно было искать чего-то принудительно, но можно было согласиться, чтобы просто быть рядом.
Алина: Хочу. Где встретиться?
Глеб: На той самой лавочке, где мы смотрели на окна. Я буду с машиной. Возьми что-нибудь тёплое. И не бери ничего тяжёлого — просто ты и дорога.
Я приготовилась быстро: легкий свитер, тёплый шарф, джинсы, и взяла с собой блокнот, не чтобы писать, а чтобы, если понадобится, что-то оставить на полях — впечатления, руки, замерзшие от ветра, запахи.
Когда мы встретились, Глеб улыбнулся — как будто это был очередной обычный день, но в его взгляде было чуть больше света. Машина стояла у края парковки,черный Ауди , в котором было ощущение, что она могла принимать вещей больше, чем в новых.
— Всё готово, — сказал он, открывая дверь для меня. — Поехали туда, где можно не торопиться.
Дорога вела по серпантину, который мягко поднимался вдоль холмов. В окно было видно: как город медленно остаётся позади — сначала дома, потом поля, потом отдельные деревья, которые, казалось, наклонялись друг к другу в разговоре. Машина напевала тихо под ритм, и между нами было пространство, в котором не требовалось говорить сразу.
Мы остановились на небольшой поляне, откуда открывался вид на разросшиеся вдали луга и лес, где уже пробивался первый золотистый цвет. Ветер слегка шевелил траву, а небо было высоким, с жирными пушистыми облаками, которые лениво плыли, не спеша.
— Здесь хорошо именно потому, — сказал Глеб, — что никто не ждёт от тебя ответа.
Я выдохнула, почувствовав, как та самая пауза, в которой она жила с письмами и словами, немного расширилась.
Мы устроились рядом на пледе, который Глеб разложил, достал из сумки термос с тёплым чаем и две кружки. Пахло травой, сыростью и чем-то таким, что нельзя было назвать иначе, кроме как «свежесть начала».
— Почему ты предложил именно сюда? — спросила я, наливая себе чай.
— Потому что тут можно слышать, — ответил он, — не только друг друга, но и то, что обычно закрыто за шумом. Тут не прячется прошлое. Оно просто есть.
Я подумала о том, как аккуратно он с самого начала давал мне пространство: место, которое могло быть и убежищем, и началом.
— А ты сам что искал здесь? — продолжила я.
— Немного того, что ты сейчас ищешь, — сказал он. — Пространство, где не надо объяснять, почему молчишь. Где по-другому не получится.
Мы молчали какое-то время. Глеб протянул мне термос, и его пальцы коснулись моей руки — лёгкий, почти случайный контакт, но в нём была привычная опора.
— Мне было важно услышать то, что ты сказала в прошлый раз, — тихо признался он. — Не прямо. Просто — что ты не хочешь тянуть. Что можешь ждать. Это... дало мне возможность понять, что можно быть рядом, не торопясь.
Я посмотрела на него. В её головe возникло ощущение, что этот его текст — не требование, а обещание: я рядом, и ты можешь быть собой.
— Я думаю о том, что тебе не легко, — сказала я. — И о том, что тебе было важно, чтобы я сама выбрала, а не потребовала.
Он чуть улыбнулся.
— У тебя получается делать из молчания разговор.
Мы сидели, глядя, как ветер гонит маленькие белые облачки по небу. В какой-то момент Глеб вдруг достал маленький блокнот — не тот, в котором я писала, а его собственный — и перевёл взгляд на то, как кроны деревьев клонятся в сплетении.
— Я думал, — начал он, — иногда мы ищем какую-то крупную картинку. А она — в мелких «сейчас». В твоём смехе, когда ты говоришь про мамин пирог. В том, как ты держишь чашку. Это... помогает.
Я почувствовала, как это сказанное тихо воздействует на внутреннее пространство.
— А я думала, что ты просто наблюдаешь, — призналась я. — А ты — впускаешь.
— Всегда, — сказал он. — Но только если ты не из тех, кто ломает двери. Ты — открываешь их сама.
Я наклонилась и слегка коснулась его ладони — простым, но значимым движением.
Мы оставались там до заката, разговаривая о малом — о том, что в детстве у каждого был секретный «проказник», о том, как выглядят облака на разных континентах, о том, почему чай в термосе становится вкуснее, если его пить на улице.
Когда стало темнеть, мы собрали вещи, и в машине по дороге обратно я вдруг сказала:
— Я подумала о письмах.
— А? — Глеб слегка повернул голову.
— Иногда мне кажется, что Максим хотел быть честным с Евой. Но, может быть, он просто искал место, где можно было бы это сделать без страха. Как ты.
Он не ответил сразу. Потом сказал тихо:
— Может быть. А может быть, он просто боялся, что если скажет всё, то всё изменится.
Я кивнула.
— Тогда нам не нужно спешить.
Глеб посмотрел на меня и, не делая громких заявлений, приложил ладонь к моей кисти. Тепло от него было простым, но устойчивым.
Когда мы возвращались в город, сумерки уже опускались. Дорога казалась короче, и в машине было тихо — это был не неловкий, а спокойный молчаливый обмен тем, что стало важным.
Я заснула чуть позже той ночью с ощущением, что произошло нечто, что нельзя было просто уложить в слова: что они сделали ещё один шаг, не пересекая границу, а расширяя пространство между собой — не захватывая, а делясь.