Между нами время

В тот вечер письма не давали мне покоя. Я перебирала их снова и снова, раскладывая по порядку, как фрагменты сложной головоломки. Почерк был узнаваемым: уверенные линии, чуть удлинённые штрихи, аккуратные заглавные буквы. Он принадлежал человеку, который писал неторопливо, вдумываясь в каждое слово.

Я открыла свой блокнот и стала записывать детали — не содержание писем, а их характер. "Он писал о поездах, об архитектуре, о свете в окне... Упоминал мастерскую. Значит, возможно, художник или архитектор. Упоминал, что ему предложили уехать — куда? за границу?"

Слова и образы складывались в тихую цепочку, и я чувствовала, что каждое из них — маленькая дверца.

Я решила начать с простого: спросить у Саши, не знает ли та, кто жил в этой комнате до неё. Вечером, когда Саша вернулась с занятий и устроилась за ноутбуком, я осторожно завела разговор:

— Слушай, а ты давно здесь живёшь? — спросила я, делая вид, что просто интересуюсь.

— Второй год, — ответила Саша, не поднимая головы. — Почему спрашиваешь?

— Я просто подумала... Кто жил здесь до меня?

Саша задумалась, щёлкая по клавишам.

— До тебя была девчонка по имени Лена, но она здесь недолго была— перевелась на заочное и уехала. А до Лены... — она сделала паузу, — ...тут пару лет вообще комната была пустой.

— А ещё раньше?

Саша оторвалась от экрана и посмотрела на неё чуть внимательнее.

— Ну, говорят, что лет десять назад здесь жил парень... но я ничего про него толком не знаю. Старшие иногда упоминали его имя, но всегда как-то тихо.

Я почувствовала, как внутри щёлкнуло — её догадка становилась плотнее.

— Имя помнишь?

— Кажется... Максим. Но не спрашивай меня про детали — я их не знаю, — Саша снова вернулась к ноутбуку. — Только слышала, что он был с архитектурного.

Эта маленькая деталь зацепилась в моей голове. Архитектурный... Может, поэтому он писал про мастерскую?

На следующий день, дождавшись, когда занятия закончатся, я зашла в старый холл университета, где на стенах висели фотографии выпускников прошлых лет. Шум в коридорах стихал, и было слышно, как шаги тихо отдаются в пустоте.

Фотографии были под стеклом, в тёмных деревянных рамках. На одном снимке — группа студентов архитектурного факультета, смеющихся, с папками в руках. Я вгляделась в лица.

И вот — взгляд зацепился. Высокий парень с открытой улыбкой и внимательным, чуть тёплым взглядом. На табличке под фото: "Максим К."

Я почувствовала, как моё дыхание стало чуть глубже. Я не знала, что именно хочу найти, но теперь это лицо было реальным, не только образом из писем.

Я достала телефон, сделала осторожный снимок, чтобы потом вернуться к нему.

На обратном пути в общежитие я не спешила. В голове уже складывался план: найти тех, кто знал его. Возможно, среди старших студентов или преподавателей кто-то сможет рассказать, кем был этот человек и что связывало его с Евой.

Но пока я решила не торопиться. Мне хотелось, чтобы всё шло медленно, как и в письмах — чтобы каждое новое знание было как новая страница.

Вечером я достала пятое письмо. Читала медленно, почти шёпотом, словно боялась спугнуть живое дыхание слов:

> Ева,
я иду к тебе. Я выбрал остаться.

На вокзале холодно, но мне всё равно — я знаю, что через пару часов увижу тебя. И что все эти разговоры о будущем станут легче, когда ты положишь голову мне на плечо. И начнёшь рассказывать обо всем.

Не знаю, почему я решил написать это, вместо того чтобы просто прийти и сказать. Наверное, потому что письма — это то, что останется, если вдруг...

Когда я дочитала, сердце кольнуло лёгкой грустью. Он не просто хотел остаться — он уже шёл к ней. И это «если вдруг» теперь звучало особенно тяжело.

Я аккуратно сложила письмо и положила его обратно в шкатулку. За окном ветер перелистывал ветви, а внутри меня медленно крепло решение: я должна узнать всё, что смогу, о Максиме — человеке, который так писал, как будто каждое слово было для него живым.

День выдался прохладным, но солнечным. Утренний свет ложился на стены домов мягкими золотыми полосами, а в воздухе чувствовался запах свежего хлеба от ближайшей пекарни. Я шла по университетскому двору, слегка прижимая к груди блокнот. Я не планировала встречу с Глебом, но внутренне была готова к тому, что разговор сегодня может начаться сам собой.

Он заметил меня первым — сидел на ступенях у главного входа, с камерой на коленях, и что-то рассматривал в видоискателе. Когда я подошла ближе, он поднял голову и легко улыбнулся.

— Ты рано, — сказал он, убирая камеру в чехол. — Обычно я вижу тебя только после пар.

— Сегодня проснулась раньше, — ответила я. — Решила пройтись.

Он кивнул, встал и предложил пройтись вместе. Мы пошли вдоль старого корпуса, где кованые решётки балконов бросали на стены тени, похожие на узоры из тонких ветвей.

— Что ты сегодня фотографировал? — спросила я, чтобы разговор звучал естественно.

— Окна, — ответил он после паузы. — Я люблю, когда в них отражается небо. Кажется, будто внутри другого мира спрятан кусочек нашего.

Я слегка улыбнулась. Эти слова почему-то отозвались в ней — слишком похоже на то, что она чувствовала, читая письма.

Мы подошли к тихой аллее, где почти не было людей. Листья едва заметно колыхались от ветра, а вдалеке слышался гул города. Алина замедлила шаг, подбирая слова.

— Слушай, — начала я осторожно, — ты ведь давно здесь учишься. Ты… слышал когда-нибудь о парне по имени Максим?

Глеб чуть нахмурился, но не резко — скорее задумался.

— Максим? — переспросил он, будто пробуя имя на вкус. — Был такой. Давно… но я не очень люблю про него говорить.

Я почувствовала, как в груди что-то сжалось. Не от страха — скорее от осторожности, чтобы не сделать шаг слишком резким.

— Я просто… — я посмотрела в сторону, на тень от дерева, — …увидела его на старой фотографии в холле. Показалось, что он… интересный.

Он молчал несколько секунд. Его взгляд был направлен куда-то вдаль, за деревья, будто он видел что-то, что не хотел показывать.

— Он был, — тихо сказал он наконец. — Но... всё закончилось не так, как должно было.

Я уловила в его голосе лёгкую, едва заметную усталость. Я поняла, что сейчас лучше не давить, не задавать лишних вопросов.

— Прости, если я спросила лишнее, — сказала я мягко.

Глеб посмотрел на неё и чуть улыбнулся — не весело, но тепло.

— Всё нормально. Просто… некоторые истории лучше узнавать постепенно.

Мы пошли дальше молча, но молчание не было тяжёлым. В нём чувствовалась возможность — как будто Глеб оставил приоткрытой дверь, в которую можно будет заглянуть позже.

Когда мы вернулись к корпусу, он остановился и сказал:

— Если хочешь, я как-нибудь покажу тебе место, где он любил бывать. Не обещаю, что расскажу всё… но, может, тогда ты поймёшь чуть больше.

Я кивнула. Я чувствовала, что этот момент — маленький шаг вперёд, но не тот, который рушит всё сразу.

Вечером, уже в своей комнате, я снова достала пятое письмо. Провела пальцами по бумаге и подумала, что слова «я иду к тебе» теперь звучат ещё громче — потому что тот, кто их писал, всё больше обретал лицо и голос.

На следующий день небо было прозрачным и высоким, как стакан с водой, в котором видно всё до дна. Воздух уже нес обещание осени — не резкий холод, а тонкая прохлада, как лёгкое прикосновение к шее. Я ждала Глеба у выхода, немного переживая: не из страха, а из ощущений, что сейчас они пойдут в пространство, где прошлое не просто витают в воздухе, а лежит на каждом шаге, на каждой плите, в каждой трещине.

Глеб пришёл с той же спокойной размеренностью, с камерой на плече, но в руках держал не только её — он держал карту в голове, как будто выбирал маршрут не по указателям, а по ощущению. Он улыбнулся, увидев меня, и в движениях не было спешки.

— Сегодня покажу тебе одно место, — сказал он. — Тут он часто останавливался. Мне казалось, что оно... как будто может говорить с теми, кто хочет слушать.

Мы вышли из кампуса и прошли мимо тех же старых аллей, только теперь шли не по привычному маршруту. Глеб вёл нас по узкой тропинке, утопающей в покрове желтовато-зелёной листвы, и каждый их шаг отзывался мягким шуршанием. По пути он не спешил рассказывать — не торопил, будто позволял мне самой впитывать пространство, слушать его. Иногда просто указывал рукой на деталь: на выбитую надпись на камне, на сломанный карниз дома, где под штукатуркой просвечивала старая роспись, и молча смотрел, позволяя этим вещам говорить за себя.

Наконец мы вышли к тихому дворику, спрятанному между домами, который не сразу замечаешь — обвитый плющом, с узким фонтаном, покрытым мхом. Воздух здесь пахнул слегка влажной пылью, листья шевелились без громких звуков, и время будто замедлилось. На одной из скамеек лежал старый деревянный ящик без крышки; его крышка давно потерялась, а внутри — сухие листья, пара осколков цветного стекла и уголок запечатлённой когда-то заметки, едва различимой под слоями времени.

— Здесь, — сказал Глеб, — он иногда сидел. Мне казалось, что он любил, как свет падает через верхние ветви на эту скамейку. Говорили, что он много рисовал — не просто зданий, а того, что было рядом.

Я опустилась рядом, не нарушая тишину. Я провела пальцами по изрезанной древесине скамейки — она была гладкой от прикосновений, никогда не отказывалась от следов.

— Почему ты выбрал показать именно это? — спросила я, не спеша.

Глеб вздохнул — лёгкий, тихий, без драматизма.

— Потому что тут иногда кажется, что прошлое не уходит. Просто становится частью. Он не пытался прятать. Он оставлял, — сказал он, глядя на ящик. — Иногда он приходил один, иногда с кем-то. Говорили, что здесь он писал письма, и что однажды тут кто-то ждал.

Я опустила взгляд на фонтан. Вода струилась неярко, касаясь камней словно в шёпоте, оставляя за собой едва слышные круги.

— Ты знал его долго? — тихо спросила я.

— Достаточно, чтобы понимать, что между вами есть... что-то, что нельзя описать простыми словами, — ответил Глеб. — Я видел, как он думал. Иногда говорил сам с собой. Иногда замолкал, будто слушал.

Я не стала уточнять, слушая. В моей голове медленно складывались образы: Максим, с письмами в руках, приходящий сюда, чтобы услышать собственные мысли, чтобы найти в тишине опору.

— А ты... — начала снова я, потом остановилась. — Ты когда-нибудь чувствовал, что можешь быть чьей-то точкой опоры, не зная об этом?

Глеб посмотрел на меня, и в его взгляде был тихий отклик — не объяснение, просто признание.

— Думаю, мы все иногда так живём. Не замечая, что оставляем следы, которые кто-то другой однажды найдёт.

Мы молчали, но молчание не было пустым. Оно хранило тепло и слабый запах зелени, и даже то, как ветер тихо касался моих волос, казалось частью разговора.

— Ты знаешь, — мягко сказала я после паузы, — в письмах он писал, что собирается прийти. Что выбирает остаться.

Глеб слегка наклонил голову. Ни удивления, ни отказа — только внимательное слушание.

— Вариантов много, — произнёс он, — но одно я знаю точно: у него были моменты, когда он пытался решить, куда идти. Это место... казалось, давало ему пространство.

Я посмотрела на него дольше, чем следовало просто для «случайного» взгляда.

— Ты когда-нибудь думал, что всё, что осталось, может быть ответом?

Он вздохнул, не спеша, и немного улыбнулся.

— Иногда. Но ответ живёт не только в том, что осталось, а в том, как мы с этим что-то делаем дальше.

Мы сидели ещё какое-то время, не разговаривая, просто слушая — звук воды, шорох листьев, далекий шум города, и на этом фоне их присутствие стало как будто новой частью места.

Когда мы возвращались, шаги были легче. Глеб всё ещё не рассказывал подробностей, но не отталкивал. Он держал дверь, которую чуть приоткрыли. Я шла рядом, чувствуя, что теперь у меня есть не просто лицо и имя, а пространство, где прошлое и настоящее пересекались — и где я сама могла занять часть.

Перед тем как разойтись, Глеб ещё раз посмотрел на меня и тихо сказал:

— Если захочешь, как-нибудь приду сюда с тобой снова. Не обязательно говорить. Просто быть.

Я кивнула, и в моем груди что-то немножко отогрелось — не от решённости, а от того, что не всё осталось скрытым.

Когда я вернулась в комнату, город уже тонул в тёплом полумраке — свет уличных фонарей растекался по асфальту и отражался в каплях, застывших на листьях. Я закрыла дверь, сняла свитер и не стала сразу садиться за стол. Вместо этого прошла к окну, где ещё сохранялась та тихая часть дня — свет не был ни ярким, ни тусклым, он просто был, как дыхание, которое не требует ответа.

Я оперлась ладонями о стекло и на мгновение закрыла глаза. Внутри всё ещё звучали строенные вместе с Глебом слова и тихие паузы, которые не были пустыми: в них было пространство, в которое можно было заглянуть. Его предложение — просто быть рядом, без давления, без прямых вопросов — оставалось в ней как мягкая, но устойчиво тёплая вспышка.

Села только тогда, когда ветер чуть отодвинул занавеску, впустив внутрь прохладу, и на столе загорелся маленький круг света от настольной лампы. Я разложила письма перед собой, но не бралась за них сразу. Вместо этого взяла блокнот и поставила рядом чашку с чуть остывшим чаем. Чернила на кончике ручки слегка дребезжали, когда я начала писать — сначала не слова, а ощущения.

«Он не рассказывал. Он не закрыл дверь. Он просто оставил её приоткрытой, как если бы понимал, что я не готова ворваться — и это лучше, чем удар в лоб. Он показал место. Место, где чувствуешь, что прошлое не исчезает, а становится слоем внутри тебя. Там был запах влаги, времени, и — не знаю — его тишина. Она была другой. Не пустая. Полная тех вещей, которые не нужно объяснять».

Мой почерк бегло искривлялся, когда в мыслях рождались вопросы, которые я пока не решалась задать вслух. Я мысленно возвращалась к скамейке, к старому ящику, к воде в фонтане, к тому моменту, когда сказала про письма, и почувствовала, как в груди появляется лёгкая тяжесть — не тревога, а осознание, что мой мир теперь состоит не только из моих собственных линий, а из пересекающихся нитей.

Я отложила ручку и прошла взглядом по письму, в котором Максим писал, что идёт к Еве и выбрал остаться. Это знание стало для меня не просто кусочком истории — оно оживало, вытягиваясь в пространстве: человек, который был на грани выбора, делал шаг, а потом… что-то пошло не так. Я представляла, как он сидел в том дворе, возможно, гладил края письма и выбирал способ прийти. Это было чуть больше, чем сожаление. В этом был смысл: он выбирал.

Я вздохнула, снова взяла ручку, и на этот раз начала писать уже в другом тоне:

«Я чувствую, что всё становится глубже. То, что было просто наблюдением, теперь — участие. Он был не только тем, кто оставил письма, он был человеком, который думал, останавливался, искал место, где можно было бы быть. Он, наверное, приходил сюда потому, что здесь нельзя было притворяться. Здесь можно было просто быть. Хочется спросить, что случилось после. Хочется спросить, почему он не дошёл. Но есть и другое — желание не разрушить то, что сейчас есть. Потому что между этим прошлым и мной появился кто-то, кто не толкает, а ведёт. Это редкость. Это — странное, тихое доверие».

Я прикусила губу. Вопросы плотнели, но не рвались наружу. Кто был для Глеба Максим — просто друг, чиё имя произносили тихо, или больше? Он не отталкивал, но и не раскрывался. Я понимала: если я начнёт вытягивать из него всё напрямую, то может воткнуть палку в колесо того тонкого движения, что позволило им быть рядом.

Я отложила блокнот в сторону, взяла письмо и снова прочла строку: «Я иду к тебе. Я выбрал остаться.» Прочла медленно, вслух, будто проговаривая не просто слова, а силу, которая в них была.

Затем сделала то, что всегда делает, когда сложно разобраться: начала делать маленькие схемы. Несколько кругов, стрелки, имена. В центре — Максим. От него исходили линии: к Еве, к месту, к выбору. От неё — к Глебу, от Глеба — к ней. В этих линиях было нечто живое: не просто связи, а эхо.

Я вытерла рукой лицо, сделав глубокий вдох, и встала. Подошла к полке, взяла старую фотографию в рамке — ту, где я сидела с мамой в детстве, и на мгновение прикоснулась пальцами к стеклу. Это было своего рода напоминание: истории других влияют, но моя собственная жизнь, мои выборы — тоже значимы.

Когда темнота полностью опустилась, я выключила лампу рядом с письмами, оставив лишь слабый свет у окна. Внутри было тепло, и этот покой был не уходом от внешнего мира — он был его осмыслением.

Перед сном я ещё раз открыла блокнот и дописала:

«Вероятно, всё самое важное происходит между словами. В паузах. В той тишине, когда не спрашиваешь. Когда просто смотришь. Когда позволяешь другому быть. Я хочу знать. Но хочу не разрушить. Я буду идти медленно. Письма не требуют того, чтобы я дала быстрые ответы. Я дала им время — теперь им можно дать и себя.»

Я закрыла блокнот, положила его под подушку, как раньше — чтобы слова были рядом, если ночью начнут шептать.

И заснула с ощущением, что мир уже немного другой: он не стал громче, просто получил глубину, и в этой глубине было место для прошлого, настоящего и того, что ещё не рассказано.

Телефон зазвонил поздним вечером, когда в комнате уже горел только тусклый свет настольной лампы, а письмо с «я иду к тебе» лежало под стеклом, как невысказанное обещание. Я лежала на кровати, держала в руках кружку с тёплым чаем и смотрела в потолок — слова в блокноте, которые я написала за день, медленно прокручивались в голове, ряженные разными оттенками: любопытство, осторожность, нежность, страх не испортить. И вдруг — знакомый звонок, как мягкий мост к дому, что был далеко, но всегда рядом в голосе.

— Привет, мам, — сказала я, вслушиваясь в тёплое приветствие.

— Привет, солнышко, как день? — голос матери был звучный, привычно заботливый, с лёгкой ноткой, которую я привыкла читать как: «Я рядом, даже если нам мешает расстояние».

Я вздохнула — не потому, что устала, а потому, что хотела аккуратно выпустить наружу то, что стало тяжёлым и мягким одновременно.

— Мама… — начала я, подбирая слова, — ты знаешь, иногда бывает странно. Как будто часть тебя живёт в другом времени, и ты неожиданно получаешь письма от тех, кого не знаешь, но ощущаешь их как свои.

— Хм, звучит как начало рассказа, — усмехнулась мама. — Ты что-то читаешь? Или это очередной твой эксперимент с тем, что можно сделать ни о чём и в то же время глубоко?

— Письма, — тихо сказала я. — Не мои. Я нашла… историю. Она про любовь. И про выбор. И про то, как кто-то хотел остаться, но что-то… не дошёл.

В моем голосе прозвучало больше, чем я сказала вслух. Я обрисовала картинку — комната, старые письма, парни из прошлого, место, где можно было сидеть и чувствовать, что время не разрывает, а склеивает. Не все детали, не всё — но достаточно, чтобы мама поняла: это не просто очередной сгусток мыслей, а что-то, что дышит.

— Звучит не случайно, — сказала мама после паузы. — Иногда такие вещи приходят, когда внутри тебя что-то меняется. Ты чувствуешь связь, потому что ты сама в переходе. Ты всегда была тонко чувствующей. Это хорошо, Алиночка.

— А как не стать слишком залезшей в чужие истории? — тихо спросила я. — Иногда кажется, что если вникнуть слишком глубоко, можно сделать больно. Или себя запутать.

— Видишь, — ответила мама, — ты уже знаешь главное: вглядываться нужно осторожно, но не прятаться. Истории других могут давать ответы, но твой голос остаётся твоим. Ты можешь быть мостом, но не хозяином. Слушай. Спрашивай, когда нужно. Не требуй откровений. И всегда оставляй место для собственного дыхания.

Я кивнула — даже если мама не видела меня, я почувствовала, как слова ложатся ровно.

— И про что это всё тебя учит? — мягко поинтересовалась мать, будто проверяла, не пытается ли дочь сейчас решить всё одна.

— Что иногда молчание — это тоже форма доверия. И что один шаг может быть и решением, и началом ещё чего-то. И… — в  моем голосе проскользнула лёгкая улыбка, — что можно идти медленно.

— Это ценно, — сказала мама. — Медленно — значит слушать себя. Хорошо, что ты не пытаешься вытащить всё сразу. Иногда ответы появляются, когда ты уже почти забыла, что за ними гонялась.

Пауза в разговоре была мягкой — наполненной пониманием, как будто расстояние между ними сократилось

— Мама, — спросила я, немного смущённо, — ты когда-нибудь хотела узнать что-то о ком-то, но не знала, как спросить, чтобы не навредить?

— Конечно. — Мама улыбнулась в голосе, и в этом была та же лёгкая усталость от прожитых лет и мягкая стойкость. — Без спроса мы часто делаем выводы. Спросить — значит рискнуть, но иногда именно вопрос открывает дверь. Только не громко. Не врываясь. Просто… тихо: «Могу ли я?»

— Я так и делаю. И, мам, спасибо.

Мы еще немного говорили — о мелочах: о том, как дома распускаются цветы на подоконнике, о том, что соседка на кухне купила слишком много перца, о том, как в университете все бегают с кипами конспектов. Тема писем стала фоном, обретшей опору.

Когда разговор закончился, я положила телефон рядом, смотрела на тёмное окно, где отдалённо мерцали звёзды, и почувствовала, что словами матери приобрели вес: не как инструкция, а как теплое касание, которое не требует ответов.

Я вытащила блокнот и дописала:

«Голос мамы — как якорь. Он мягко держит, если я начинаю тонуть в чужом прошлом. Он напоминает: я не должна всё знать сразу. В этом есть свобода, а не ограничение».

Я закрыла блокнот, прикрыла письма и на мгновение посмотрела на окно — дальше, куда уводят улицы, дальше, чем просто шаги.

И в этой тишине, в этом мягком совпадении прошлого, настоящего и тех нитей, что соединяли меня с другими, я почувствовала — можно идти дальше. Медленно. С вниманием. С собой.

Мы встретились в полдень, когда город дышал теплом, но в воздухе уже ощущалась прохлада ранней осени. Солнце мягко скользило по крышам, и тени были длинными, как страницы, которые перелистываешь медленно.

Глеб ждал меня на лавочке возле старой кофейни, где стены были расписаны мелом, а в окне всегда стоял букет полевых цветов. Он поднялся, когда увидел меня, и улыбнулся так, будто очень сильно рад встрече, но за этой улыбкой пряталась какая-то усталость.

— Привет, — сказала я, садясь рядом. — Ты звал меня.

— Да, — кивнул он, опуская взгляд на свои руки. — Помнишь, ты спрашивала про Максима?

Я снова почувствовала, как внутри что-то слегка сжалось. Я ждала этого разговора, но не хотела торопить его.

— Помню.

Он замолчал на несколько секунд, будто собирал слова.

— Я… не могу рассказать всё, — произнёс он наконец. — Не потому, что не хочу. Просто… некоторые вещи остались только между ним и теми, кто был тогда рядом. И, может быть, так и должно быть.

Я слушала и не перебивала.

— Максим был… особенным. У него была какая-то своя скорость жизни. Он мог неделями работать над проектом, забывая про всё, а потом внезапно исчезнуть на пару дней — просто чтобы поехать в другой город, увидеть что-то, что ему нужно. Он не любил рамок. И не всегда умел оставлять людям объяснения.

Глеб провёл рукой по волосам, взгляд его был направлен куда-то в сторону улицы.

— Когда он встретил Еву… всё стало другим. Она была для него чем-то вроде центра. Не якорем — он не терпел этого слова, — но точкой, куда он хотел возвращаться. И всё бы, наверное, продолжалось, если бы… — он запнулся и тихо выдохнул, — …если бы не то, что произошло в конце.

Я хотела спросить «что именно», но чувствовала, что он ещё не готов.

— В письмах он писал, что хотел остаться, — сказала я мягко.

— Хотел, — подтвердил он. — Я видел его за день до… последнего раза. Он был другим. Спокойным. Будто уже выбрал.

— Но… он не дошёл? — мой голос был почти шёпотом.

— Не дошёл, — тихо повторил Глеб. — Иногда я думаю, что это судьба. Иногда — что это просто цепь случайностей. Но факт остаётся: он собирался прийти, и он не пришёл.

Снова чувствовала, как каждое слово ложится в неё тяжёлым, но тёплым грузом. Не потому, что это давало ответы, а потому что это было честно — настолько, насколько он мог сейчас быть честным.

— Почему ты рассказываешь мне это? — спросила я после паузы.

Глеб чуть усмехнулся — но в этой усмешке не было иронии.

— Потому что ты не лезешь с вопросами, а слушаешь. И… может, потому что ты одна из немногих, кто поймёт, что иногда тишина говорит больше, чем слова.

Мы ещё какое-то время сидели, не говоря ни слова. Шум улицы становился фоном, а между нами витало ощущение, что граница между прошлым и настоящим тоньше, чем кажется.

Когда мы встали, Глеб сказал:

— Если ты захочешь знать больше… просто скажи. Но будь готова, что «больше» не всегда значит «легче».

Я кивнула.я понимала: это ещё не вся история. Но дверь снова осталась приоткрытой.

Вечером, вернувшись в свою комнату, я открыла пятое письмо и провела пальцами по словам: «Я иду к тебе. Я выбрал остаться».
Теперь они звучали иначе. Как то, что знал он. И что до конца знал только он.

Я давно уже привыкла к тому, что истории приходят не сразу — как запоздалые письма, которые лежат на почте, пока кто-то не заберёт. Мой шлях к Евe начался с необидного, почти случайного: я вернулась к старым фотографиям в холле и вспоминала, как Глеб говорил, что Ева была «центром» для Максима, но не якорем. В этой фразе было тепло и отголосок недосказанности.

Я решила идти от мельчайшего — от имени. «Ева» казалось коротким, но слишком обычным, чтобы быть единственным. Сначала я вернулась к стенду выпускников: под фотографией Максима, рядом с другими лицами тех лет, была маленькая стеклянная рамка с групповой фотографией. В углу, чуть выцветшее, сидело несколько людей — среди них я на секунду узнала ту фигуру из описаний: худощавая, с тем, как будто руки всегда слегка испачканы от краски или графита, с непритязательной, но внимательной позой.

Рядом с фото была подпись: «Ева Л., факультет изобразительного, 2012-2015 гг.

Это стало первым ключом.

Следующий день я провела в библиотеке и на университетском форуме, не с охотой и не в панике, а по своей привычке — медленно и осторожно. Я перелистывала старые номера студенческих журналов, находила выпускные альбомы, обращала внимание на имена в списках участников выставок и фестивалей, где упоминалась «Ева Л.» — иногда как автор иллюстраций, иногда как куратор небольших компаний по оформлению студенческих мероприятий.

В интернете — в привычном для меня цифровом пространстве — я нашла следы: несколько страниц с портфолио под псевдонимом, где были аккуратные наброски — стилизованные звери, детские персонажи, воздушные зарисовки городов. Подписи были краткими, но в одном из описаний была строка: «Работа вдохновлена теми, кто оставляет письма, будто делает острова в потоке времени».

Эта фраза не могла быть случайной.

Дальше — разговоры через знакомых. У одной из старших соседок по общежитию, которая давно уже работала волонтёром на студенческих фестивалях, Я спросила, не знает ли она Евy Л. Та сначала задумалась, потом улыбнулась.

— Да, это та, кто рисовал в детстве сумасшедших зверей для младших. Она уехала после того, как закончила курсы, — сказала та. — Но тут многие говорят, что она вернулась пару лет назад, живёт в старом районе, рисует детские книги.

Это место было не тем, что в центре, а тем, что дышало — узкие улицы с кафешками, витринами с винтажными вещицами и маленькими галереями. Я сделала пару осторожных звонков и услышала о маленькой студии на втором этаже дома с ободранной, но уютной фасадой, где на окне иногда ставят шарики бумаги с нарисованными зверями.

Я пришла туда в тихий полдень. На лестнице, ведущей наверх, висели вырезки с детскими иллюстрациями: зайцы с воздушными шариками, домики на летающих островах, женщины, которые смотрели в небо. Дверь была приоткрыта.

Я постучала тихо — мой голос звучал в коридоре будто шаги, которые ищут мягкую почву.

— Можно? — спросила я и услышала тёплое, осторожное:
— Заходи.

Студия была светлой, но не яркой. Сквозь большие окна пробивался рассеянный свет, который разбивался на пыльцу, лениво медленно летавшую в воздухе. Повсюду — краски в баночках, стопки бумажных листов, карандаши, блокноты, в которых кто-то начинал истории в рисунках. На стене висели иллюстрированные развороты детских книг — мягкие, немного слегка винтажные по стилю: добрые звери, дома, в которые можно войти, и картины с окнами, отражающими небо.

За столом на другом конце комнаты сидела женщина. Она была выше среднего роста, худощавая, волосы собраны в неряшливый пучок, и когда повернулась, в её глазах на секунду мелькнула осторожность — потом смягчилась. На её шее была тонкая цепочка с маленьким медальоном, на котором выгравирована маленькая луна.

— Ты... — начала она, но остановилась. — Ты из университета?

Я слегка поклонилась:
— Я... нет. Мне просто нужно поговорить. Меня зовут Алина. Я... я узнала про тебя.

Ева изучающе посмотрела на меня: на блокнот в моих руках, на то, как я держу пальцы чуть напряжённо, на мягкий ритм дыхания.

— Про меня? — переспросила она, и в её голосе не было сразу ни доброты, ни закрытости, скорее — ожидание, как будто она измеряла, насколько разговор может быть безопасным.

— Я нашла твоё имя.Я работаю с... историей. С историей Максима. И он писал тебе. Я... не хотела приходить просто так. Я не знаю, что тебе сказать сначала, кроме того, что я хочу понять.

Ева не двигалась несколько секунд. Потом опустила взгляд на стол, подтянула к себе кружку с заваренным чаем и провела пальцем по губам.

— Это необычно, — тихо сказала она. — Люди обычно либо приходят с идеей, что всё знают, либо просят что-то от меня. Ты пришла с осторожностью.

— Я не хочу брать твою память. Я просто хочу услышать, — ответила я. — Я не знаю, что случилось. Я знаю только то, что ты была важна для него. И что он... хотел остаться.

Ева сделала медленный вдох. Она перевела взгляд на окно, туда, где свет играл на бумагах.

— Он действительно собирался прийти, — сказала она. — Я перестала читать его письма, когда почувствовала, что он отдаляется. Мне казалось, будто он выбирает что-то другое, и я не знала, как спросить — не сделать шаг туда, где уже нет места моей боли.

Я опустила глаза.
— Почему?

— Потому что я думала, что он уходит не из-за того, что не хочет быть рядом, — прошептала Ева. — А из-за того, что я сама стала для него непредсказуемой. Я боялась, что, если спрошу, разрушу то, что ещё живо.

В комнате повисла лёгкая густая тишина.

— А потом? — спросила Алина мягко.

— Потом... он написал, что идёт ко мне. Я ждала. Я думала, что всё будет как раньше — просто он придёт, и мы поговорим. Он всегда мог найти способ объяснить. Но он не пришёл. И я... — Ева сделала паузу, и в её глазах мелькнуло что-то вроде старой боли, обернутой в осторожную защиту, — я жила с этим, как с тенью. Я не читала последние его письма. Это было... как если бы, если я прочитаю, приму то, чего не хотела принимать.

Я молча слушала, позволяя словам складываться. Не весь ответ был дан — но начало было.

Ева посмотрела на меня внимательнее.
— Ты не похожа на тех, кто приходит с готовыми сценариями. Что ты собираешься делать с тем, что знаешь?

Я подумала.
— Я не уверена. Понимаю, что для тебя это тоже не просто прошлое. Я... хочу, чтобы ты знала. Я хочу, чтобы ты прочла его письма. Если ты готова.

Ева вздохнула. В её руках заиграл свет, и она немного наклонила голову.

— Принеси, — сказала она тихо. — Я не гарантирую, что всё будет легко. Но, может быть, я просто должна закончить то, что оставила открытым.

Когда я вернулась с письмами, Ева села и аккуратно разложила их. Она брала одно за другим, не сразу читая — как будто сначала проверяла, можно ли доверять бумаге, потом — почерку, потом — словам. Когда дошла до того самого:

> Ева,
я иду к тебе. Я выбрал остаться.
На вокзале холодно, но мне всё равно — я знаю, что через пару часов увижу тебя...

Её пальцы слегка сжались. Она не отрывала взгляда. Когда дошла до конца, опустила глаза, глубоко вдохнула и положила письмо на стол.

— Я думала… — тихо сказала она, не осмеливаясь доделать мысль, — что он решил уйти. А он... собирался прийти.

Я молча кивнула.

— Я не хотела давить. Я просто хотела понять.

Ева подняла взгляд, и в её глазах не было ни обиды, ни облегчения — был только тот, кто давно привык к тому, что прошлое не сходит сразу, а растягивается, требует времени.

— Спасибо, — сказала она. — Это... начало.

Мы простояли ещё немного молча. За окном начал таять свет, и в студии стало чуть прохладнее: вечер приближался медленно, как мягкое закрытие страницы.

— Ты можешь остаться, если хочешь, — предложила Ева вдруг.

Я глянула на настенные часы.

—Мне уже пора,давай договоримся на другой день,где ты все мне расскажите о Максиме.

Ева кивнула,сказав мне когда и во сколько встречаемся. И только после этого,я вышла из студии.