прости меня,Кот
Весь последующий день тянулся мучительно долго, превратившись для Маши в череду мелких, но болезненных уколов. Кот не просто игнорировал её — он выстроил вокруг себя невидимую, но непреодолимую стену. Если их взгляды случайно встречались, он тут же отводил глаза, словно глядя на пустое место. Он не обращался к ней напрямую, даже когда в этом была необходимость.
Однажды старший по группе крикнул: «Чернов, передай новенькой патроны!» Костя, не говоря ни слова, сунул обойму в руку Тяпе и коротко бросил: «Передай». Тяпа, неуютно помялся, но выполнил просьбу, глядя на Машу с немым сочувствием. Позже, когда нужно было координировать действия в учебной атаке, все указания для неё Костя транслировал через Бабая — молчаливого и угрюмого парня, который лишь кивал в её сторону, не утруждая себя пояснениями.
Каждое такое «передай», каждый взгляд, упорно направленный мимо неё, отзывался в Маше тихой, но настойчивой болью. Она чувствовала себя прокажённой, невидимой, выброшенной за борт того хрупкого мира, который только начал формироваться. Ей хотелось крикнуть ему вслед: «Я же не просила тебя меня спасать! Я не просила тебя обо мне заботиться!» Но она молчала, глотая ком обиды и стыда, и старалась делать свою работу так же чётко, как и все, доказывая хоть кому-то, что она не обуза.
Во время короткого перекура она отсела подальше от всех, устроившись на низком, пыльном стоге сена на краю плаца. Она сидела, поджав ноги, и грустно смотрела в землю, разгребая носком разбитого ботинка мелкие камушки. Мир снова сжался до размеров её собственного горя, и в нём не было места ни надежде, ни пониманию.
Вдруг она услышала рядом осторожные шаги. Рядом с ней на корточки присел Заяц — небольшой, вертлявый пацан с быстрыми, внимательными глазами, которые, казалось, постоянно за всем подмечали. Он был одним из тех, кто выживал за счёт смекалки и умения быть своим в любой компании.
— Ну что, Маш? — начал он, не глядя на неё, а следя за тем, как он сам ворошит палкой пыль.
— Что это у вас с Котом случилось? Вчера ещё героем был, а сегодня будто ты ему родная мать насолила.
Маша горько усмехнулась и пожала плечами. Её голос прозвучал тихо и сбивчиво.
— Я и сама... до конца не поняла.
Заяц внимательно посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни осуждения, ни любопытства — лишь практическая заинтересованность в решении проблемы. Он вздохнул, как бывалый человек, видавший виды.
— Слушай, Кот — пацан правильный, это да. Но он уличный. С колыбели. И у таких, понимаешь... — Заяц поискал нужное слово.
— Гордость дурацкая. Обидчивые, как девчонки. Он раз принял что-то в свою башку, и всё, не переубедишь. Он никогда первым шаг не сделает, даже если в глубине души будет знать, что виноват. Для него это — слабость.
Неожиданно для Маши, Заяц перекинул свою руку через её плечи, легко и по-дружески придвинув её немного ближе. Она инстинктивно вздрогнула от неожиданной близости, но не отпрянула. Напротив, в этом простом, немного грубоватом жесте было столько искреннего, братского участия, что ей стало тепло и... комфортно. Впервые за этот долгий день она почувствовала, что не одна, что кто-то видит её боль и не тычет в неё пальцем.
— Если хочешь с ним поговорить, — тихо, почти конспиративно, сказал Заяц, — скажи. Я устрою.
Маша посмотрела на него, и в её глазах, полных слёз, блеснула искорка надежды. Она слабо улыбнулась, и эта улыбка, первая за весь день, разогнала тень печали на её лице.
— Правда?
— Ага, — кивнул он.
— Я же говорю, устрою.
Переполненная благодарностью, Маша не сдержала порыва. Она наклонилась и быстро, по-детски, чмокнула Зайца в щеку.
— Спасибо тебе.
Парнишка от неожиданности оторопел. По его загорелому, обветренному лицу разлился яркий румянец, и он смущённо отвёл взгляд, растерянно ухмыляясь. Он растаял на мгновение, но тут же, взяв себя в руки, вернулся к роли организатора.
— Ладно, ладно, — забормотал он, вставая и отряхивая штаны.
— Значит, так. В семь часов, на этой же курилке. Будешь ты, и Кот будет. И... — он сделал многозначительную паузу, глядя на неё уже серьёзно.
— И подумай, что ему сказать. Слово — не воробей, особенно для таких, как он. Слетит — не поймаешь.
Сказав это, он развернулся и быстрым шагом направился к бараку, оставив Машу одну, но уже с совершенно другими мыслями. Теперь ей было о чём думать. Теперь у неё была цель, маленькая и пугающая, но реальная. И время до семи вечера вдруг показалось ей невыносимо медленным.
Весь последующий день Маша провела в состоянии, далёком от реальности. Тренировки превратились для неё в размытый фон, в набор автоматических движений, пока её сознание было полностью поглощено предстоящим разговором. Команды инструкторов доносились до неё как сквозь воду, и она выполняла их с запаздыванием, вызывая недовольные взгляды. Её мир сузился до размеров будущего диалога, до необходимости найти те самые, единственно верные слова, которые смогут разрушить ледяную стену, возведённую Костей.
В перерывах между занятиями она пристраивалась в углу, доставая из кармана замусоленный, потрёпанный блокнотик и короткий карандаш. Она писала, зачёркивала, снова писала. Она выстраивала целые монологи — то оправдательные, то полные упрёка, то умоляющие о понимании. Она учила их, как стихи, шепча слова себе под нос, пытаясь уловить нужную интонацию. «Костя, я не просила тебя меня спасать...» — зачёркивала. Слишком агрессивно. «Я просто хочу, чтобы ты понял...» — звучало слабо. «Мои шрамы — это не я...» — но это была ложь. Они были её частью, её историей, которую она так отчаянно пыталась скрыть.
Слова Зайца о «дурацкой гордости» и нежелании Кота идти на примирение первым стали для неё главным ориентиром. Она то и дело подбегала к нему в короткие минуты затишья, хватая за рукав.
— Заяц, а если я скажу вот так?.. А он не подумает, что я его жалею?
— Заяц, а как лучше встать? Чтобы не казаться слабой?
Заяц, хоть и немного терялся от такой настойчивости, терпеливо давал советы, чувствуя свою ответственность как «организатора переговоров».
— Главное — без слёз, Маш, — наставлял он.
— Уличные пацаны слёз боятся пуще пули. Говори твёрдо. Смотри в глаза. Ты не виновата и ему ничего не должна, поняла? Ты просто выясняешь отношения.
В один из таких перерывов, когда Маша, уединившись у стены склада, вновь погрузилась в свой блокнот, к ней приблизилась знакомая, несуетная походка. Она даже не подняла головы, пока над ней не раздался насмешливый, сиплый голос.
— Твой котёнок, я смотрю, совсем от рук отбился, — Студер остановился перед ней, заслонив собой солнце.
— Долго он так тебя защищать будет? Такими темпами он до весны не протянет. Слабак.
Маша недовольно подняла на него взгляд, но промолчала. Ей было не до него. Она опустила глаза и с ещё большим рвением продолжила выводить в блокноте очередную фразу, пытаясь игнорировать его присутствие.
Но Студера такое пренебрежение лишь раззадорило. Его привлекло её сосредоточенное выражение лица и сам блокнот.
— Что это ты там так старательно пишешь? Любовное письмо своему защитнику? — с издевкой спросил он и, не дожидаясь ответа, молниеносным движением выхватил блокнот у неё из рук.
— Отдай! — вскрикнула Маша, пытаясь схватить его за руку.
Но Студер был выше и сильнее. Он легко оттолкнул её одной рукой, а другую с зажатым блокнотом поднял высоко над головой.
— Ой, что это у нас тут? — ехидно протянул он и, открыв страницу, начал зачитывать вслух, крича так, что было слышно на весь плац.
— «Костя, я хочу объяснить...» Ого, уже по имени! «... Что мои руки...» Да ну? Интересно! «... Это не означает, что я слабая...» Ха-ха-ха! Слушайте все! Наша принцесса оправдывается!
Маша металась вокруг него, пытаясь дотянуться до блокнота. Она подпрыгивала, цеплялась за его куртку, но всё было тщетно. Её лицо пылало от стыда и унижения. Она видела, как из барака вышел Костя и, услышав крики, остановился, мрачно наблюдая за происходящим. Видела, как другие парни перестали заниматься своими делами и смотрят на них с ухмылками. Каждое слово, выкрикнутое Студером, было похоже на публичную порку. Её самые сокровенные, выстраданные мысли, её попытки найти примирение, всё это выворачивалось наизнанку и выставлялось на всеобщее осмеяние.
И вдруг её терпение лопнуло. Что-то внутри нее, какая-то тлеющая до этого искра, вспыхнула ярким, яростным пламенем. В её глазах потемнело от чистой, неконтролируемой ярости. Она перестала прыгать. Она на мгновение замерла, а затем, собрав всю силу, которая была в её хрупком теле, со всего размаха влепила Студеру оглушительную пощечину.
Звук удара ладони по щеке прозвучал на удивление громко и хлёстко. Студер, не ожидавший такого отпора, ахнул от неожиданности и боли. Его рука рефлекторно разжалась, и блокнот полетел на землю.
Маша тут же подхватила его и, вся дрожа, прижала к сердцу, как самого дорогого человека. Её грудь вздымалась от частого дыхания, а в глазах стояли уже не слёзы обиды, а гневные искры. Она с вызовом посмотрела на Студера, который, ошеломлённо потирая раскрасневшуюся щёку, не мог вымолвить ни слова.
— Тебя... тебя родители не учили, — проговорила она, задыхаясь, но чётко выговаривая каждое слово, — что нельзя читать чужие записи?
Студер опешил. Он привык к её испуганному, покорному виду. Эта внезапная вспышка ярости, это достоинство в её взгляде ошеломили его больше, чем сама пощечина. Чтобы скрыть своё замешательство, он буркнул, отводя взгляд:
— Дура... У меня их нет, родителей.
И, бросив на неё последний злой взгляд, он развернулся и быстро зашагал прочь, по-прежнему прижимая ладонь к пылающей щеке.
Маша стояла, всё ещё сжимая в руках свой блокнот. Кровь стучала в висках. Она чувствовала на себе десятки глаз, но теперь в этих взглядах читалось уже не только насмешка, но и уважение, и даже некоторая доля страха. Она посмотрела туда, где стоял Кот, но его уже не было. Однако в воздухе витало ощущение, что тишина после её отчаянного поступка была красноречивее любых слов.
Семь часов. Цифра, которая весь день отстукивала в висках Маши, как набат. Когда время подошло, её ноги стали ватными, а в горле пересохло. Она стояла в тени барака, глядя на тот самый стог сена, где всё и началось. На курилке, под низко нависшим свинцовым небом, сидел Чернов. Он курил, запрокинув голову и выпуская тонкие струйки дыма в прохладный вечерний воздух. Его поза была отстранённой и закрытой, словно он пытался раствориться в этом дыме и уйти от реальности.
Маша сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь вобрать в себя всю смелость, на которую была способна. Она вышла из тени и медленно, будто по минному полю, направилась к нему. Каждый шаг отдавался в висках гулким эхом.
Костя заметил её приближение краем глаза. Он не повернул головы, но его плечи слегка напряглись. Он методично, не спеша, затушил о подошву сапога недокуренную папиросу, спрятав окурок в карман. Затем, не глядя на неё, резко поднялся со скамьи, всем своим видом демонстрируя намерение уйти. Этот жест, такой простой и однозначный, пронзил Машу острее любого ножа.
Он уже сделал первый шаг, когда она, движимая отчаянием, инстинктивно рванулась вперёд и схватила его за рукав грубого шерстяного свитера.
— Пожалуйста... выслушай меня, — выдохнула она, и её голос прозвучал тихо, но с мольбой, в которой не было прежней робости.
Кот остановился, но не обернулся. Он стоял к ней спиной, и его спина была непробиваемой стеной.
— Маша, нам не о чем говорить, — его голос был ровным, холодным и безжизненным, как камни на плацу.
Но она не отпустила рукав. Напротив, её пальцы вцепились в шерсть ещё сильнее, будто это был последний якорь в бушующем море её отчаяния.
— Пойми, я не должна перед тобой отчитываться, — начала она, заставляя себя говорить, хотя каждое слово давалось с огромным трудом.
— Но мне почему-то кажется... что ты заслуживаешь узнать правду.
Она сделала паузу, собираясь с мыслями, глотая воздух, словно перед нырянием.
— Я была глупой девочкой. Мне было десять лет. Я сейчас очень об этом жалею, — её голос дрогнул, но она продолжила, глядя на его неподвижную спину.
— Но мне казалось, что этим... что этим я заглушаю свою боль. Сейчас я понимаю, что это неправда. Что это была не боль, а просто... слабость. Но я уже не могу ничего поделать с этим.
Она замолчала, давая ему время прореагировать, но он оставался безмолвным и недвижимым. Тишина давила на неё, угрожая раздавить последние остатки надежды.
— Я слышала ваш разговор с Тяпой, — снова заговорила она, и в её тоне появились нотки чего-то похожего на упрёк.
— Я уже не маленькая. Мне четырнадцать. Я поумнела. И я не занимаюсь таким уже два года. Я понимаю, что... что если я выберусь отсюда, я не смогу найти нормальную работу с такими руками. Но...
Она сжала его рукав так, что кости белели.
— ... Я хочу, чтобы ты знал. Как мне было больно. Тогда. И как... как больно сейчас от твоего молчания.
Она выдохнула последние слова и разжала пальцы. Её рука бессильно упала вдоль тела. Она сделала всё, что могла. Выложила перед ним свою израненную душу, обнажила самое страшное и попросила лишь об одном — о понимании.
Он ничего не сказал.
Он не обернулся. Не кивнул. Не вздохнул. Он просто молча, тем же твёрдым, неумолимым шагом, пошёл прочь. Его уход был страшнее любой брани. Это была тишина, в которой утонули все её надежды.
Ноги Маши подкосились. Она не удержалась и с тихим стоном рухнула на колени на мёрзлую, колючую землю. Горячие, горькие слёзы, которые она так старательно сдерживала, хлынули потоком, оставляя на грязи тёмные пятна. Вся её отчаянная храбрость, все выученные речи — всё это рассыпалось в прах перед его ледяным безразличием. И сквозь рыдания, сквозь ком в горле, из её груди вырвался крик, полный боли и обиды:
— А ведь я так тебе доверилась, придурок!
Он услышал. Он остановился. Всего на секунду. Она увидела, как его спина на мгновение замерла, плечи слегка вздрогнули. Но он не обернулся.
И тогда, когда он снова сделал шаг, чтобы окончательно скрыться в вечерних сумерках, она прошептала так тихо, что это услышала лишь промозглая ночь да холодная земля, принимающая её слёзы:
— Прости меня, Кот...
Но было уже поздно. Его фигура растворилась в темноте, оставив её одну с её болью, её шрамами и горьким осознанием того, что некоторые стены разрушить невозможно.