ты меня не спасёшь?

Маша не знала, сколько времени просидела на коленях, превратившись в комок боли и унижения. Слёзы постепенно высохли, оставив после лишь ледяную пустоту и стыд, пылавший на щеках. Мир вокруг потерял краски и смысл. Мысль о том, чтобы идти в палатку, видеть этих людей — а особенно его, Кота, — казалась невыносимой. Но инстинкт самосохранения, та самая сила, что заставляла её выживать все эти годы, медленно возвращалась. Она с трудом поднялась на дрожащие ноги, отряхнула замерзшие ладони о брюки и, пошатываясь, побрела в сторону спальных бараков.

Тусклый свет немногочисленных фонарей отбрасывал длинные, искажённые тени, превращая знакомый лагерь в подобие театра ужасов. Она шла, не видя пути, погружённая в собственное отчаяние, и это стало её роковой ошибкой.

Внезапно, из-за угла угольного склада, чья-то большая и грубая ладонь с силой вжалась ей в рот, почти выбивая зубы. Второй рукой её туго обхватили за талию и резко дёрнули на себя. Мир опрокинулся, запрыгал перед глазами. Прежде чем она успела издать звук или понять, что происходит, её с нечеловеческой силой потащили вглубь лагеря, в самую тёмную и малолюдную его часть — к грудям ржавых бочек и сложенным штабелем шпалам.

Инстинкт кричал «Беги!», но тело парализовал шок и превосходящая физическая мощь. Она пыталась вырваться, упираясь ногами в землю, царапая кожу на руках захватившего её человека, но её сопротивление было словно попытка комара сдвинуть слона. Её просто тащили, безжалостно и целеустремлённо, глубже в объятия сгущавшейся тьмы.

Вскоре её отбросили спиной к холодным, шершавым доскам штабеля. Прежде чем она смогла вдохнуть для крика, на неё всей тяжестью навалился мужской торс, снова затыкая ей рот. Другая рука, сильная и костлявая, грубо залезла под её свитер, под тонкую ткань рубахи. Холодные пальцы впились в нежную кожу живота, а затем с болезненной жадностью сжали грудь. Боль, резкая и унизительная, пронзила её. Она забилась с новой силой, пытаясь оттолкнуть его, но её запястья были с лёгкостью зажаты одной его рукой и прижаты к доскам над головой.

И тогда, в мрачном свете ущербной луны, пробивавшемся сквозь щели между шпалами, она наконец увидела его лицо. Невысокий лоб, большие уши, искажённая животной страстью ухмылка. Студер. Ну, конечно, кто же ещё?

От этого осознания по телу Маши прокатилась новая волна адреналина. Она снова попыталась вырваться, отчаянно дёргаясь, но её сопротивление было сломлено одним стремительным движением. Возле её виска блеснул тусклый металл. Холодное, острое лезвие заточки прижалось к её горлу, к самой тонкой коже, где пульсировала жизнь.

— Если закричишь или пискнешь, — его горячее, липкое дыхание обожгло её ухо, а голос был низким, сиплым шёпотом, — я перережу твоё горлышко. Поняла, шлюха?

Она поняла. Лежала неподвижно, застыв в ужасе, чувствуя, как лезвие впивается в кожу. Её тело онемело, разум отказывался верить в происходящее. Это был сон, кошмар, самое страшное, что только можно вообразить.

Он, не убирая заточки, другой рукой принялся стаскивать с неё штаны. Грубая ткань больно драла кожу. Она услышала, как рвётся её бельё.

— Пожалуйста... не надо... — выдохнула она, и её голос прозвучал как тоненький, потерянный писк, голос испуганного ребёнка. Это была последняя, отчаянная мольба о пощаде, обращённая в пустоту.

Её просьба была проигнорирована. Более того, она, казалось, лишь распалила его. Всё, что последовало дальше, было бесконечным, болезненным падением в абсолютный ад. Грубые, резкие толчки, разрывающие её изнутри. Его жёсткие, мозолистые руки, которые не ласкали, а сжимали, щипали, оставляя синяки на её бёдрах и груди. Его тяжёлое, хриплое дыхание над её лицом. Ни единой капли жалости. Ни намёка на нежность. Только животная, насильственная потребность и её собственное, всепоглощающее страдание.

Маша перестала сопротивляться. Она просто лежала, глядя в тёмное, безучастное небо, по которому плыла одинокая луна. Она отключилась, ушла вглубь себя, в то единственное место, куда не мог дотянуться этот ужас. Слёзы текли по её вискам, смешиваясь с грязью на досках, но она уже не чувствовала их. Она не чувствовала ничего, кроме вселенской, холодной пустоты и острого лезвия заточки, всё ещё прижатого к её горлу — символа того, что её жизнь, её достоинство, её воля больше не принадлежали ей.

От шока и невыносимой боли сознание Маши стало затуманиваться. Яркий, жестокий мир сузился до тоннеля, а потом и вовсе погас. Она отключилась, уйдя в глухую, беспробудную пустоту, где не было ни боли, ни стыда, ни этого тяжелого дыхания над собой.

Студер на это не обратил никакого внимания. Её обмякшее, безвольное тело даже лучше подходило для его ублажения — оно не мешалось, не сопротивлялось. Он лишь грубее схватил её за бёдра, продолжая свои животные движения, глухой к тому, что его жертва уже не здесь, что он совершает насилие над бездыханной оболочкой.

Вскоре он заметил, что что-то не так. Девушка не просто лежала смирно — она не шевелилась вовсе. Не слышно было даже прерывистого дыхания. Студер остановился, и на него медленно стала наползать липкая, трусливая паника. Он резко шлёпнул её по щеке, стараясь привести в чувство.

— Эй, шлюха, не прикидывайся!

Тело лишь бессильно качнулось. Он ударил сильнее, снова и снова, но ничего не менялось. Лицо Маши было бледным, как мел, глаза закатились под веками.

— Сука! — прошипел он, и в его голосе уже не было звериной страсти, а лишь животный страх.

Он отпрянул от неё, словно от прокажённой. Руки его дрожали, когда он начал лихорадочно натягивать на себя штаны. Потом, мельком глянув на её неподвижную фигуру, с комком тошноты в горле, он грубо натянул на неё спущенные штаны, прикрывая следы своего преступления. Он не проверял пульс, не пытался помочь. Единственной мыслью было — бежать. Спасти свою шкуру.

И он сбежал. Бросил её одну в грязи, среди ржавых бочек и шпал, полураздетую, бездыханную. Просто оставил там, как выброшенную, испорченную вещь.

На утро

Утро в лагере началось как обычно: резкий свисток, сонная толпа парней, потягивающихся у бараков. Но привычный ритм был нарушен. Инструкторы, хмурые и невыспавшиеся, обходили строй, вглядываясь в лица. Не хватало одного человека. Девушки.

По лагерю пронёсся тревожный шёпот. Поднялась суета. Инструктора, ведомые капралом с лицом из гранита, начали прочёсывать территорию. Когда нашли Машу, лица даже у самых бывалых побледнели. Её, почти без сознания, с застывшим в глазах ужасом, едва живую, на носилках перенесли в санчасть.

Через час всех парней выстроили в ровную, напряжённую шеренгу на плацу. Воздух гудел от тишины, в которой слышалось лишь тяжёлое дыхание капрала. Антон медленно прохаживался перед строем, его взгляд, будто раскалённое железо, водил по бледным, испуганным и хмурым лицам.

— Так, — его голос прозвучал тихо, но от этого было ещё страшнее.

— Кто последний видел Марию? Говорите.

В строю стоял гробовой молчание. Парни переминались с ноги на ногу, опускали глаза.

И тогда, нарушив тишину, шагнул вперёд Костя. Лицо его было осунувшимся, под глазами — тёмные круги. Он смотрел прямо перед собой, но взгляд его был пустым и отстранённым.

— Я, — коротко бросил он.

Капрал остановился напротив него, в упор рассматривая его.

— Где? Когда?

— Вчера вечером. На курилке, — голос Кости был ровным и безжизненным.

— Но мы просто... разговаривали. Потом я ушёл, а она... она осталась.

Слова Антона Вячеславовича повисли в воздухе, тяжелые и зловещие, как похоронный колокол. «...жестоко изнасиловали... куча ссадин, синяков... в тяжелом состоянии». Каждое слово вонзалось в сознание Кости, как отточенный клинок, разрывая в клочья все его защитные барьеры — гордость, обиду, ложное чувство превосходства.

Он не просто побежал. Он сорвался с места, как подкошенный, подчиняясь единственному, животному порыву — быть рядом. Крики инструкторов: «Чернов, стой! В строй!» — пролетели мимо его ушей, не долетев до сознания. Он не слышал ничего, кроме гула собственной крови и стука сердца, выбивающего отчаянный ритм. Ему было плевать на устав, на наказания, на свою дурацкую уличную гордость, которая еще вчера казалась такой важной.

Он ворвался в санчасть, распахнув дверь с такой силой, что та с грохотом ударилась о стену. Фельдшер попытался его остановить, но Кот, не глядя, оттолкнул его и устремился к единственной занятой койке, загороженной ширмой.

И вот он увидел ее. Маша лежала на белой подушке, и казалась такой маленькой и хрупкой, что ее почти не было видно. Лицо ее было мертвенно-бледным, испещренным синеватыми пятнами, губы — потрескавшимися. Одна щека была распухшей и с явным следом от удара. Из-под тонкого одеяла торчала ее рука, вся в синяках и ссадинах, с красными полосами от веревок на запястьях.

Сердце Кота сжалось в тугой, болезненный комок. Он медленно, почти на цыпочках, подошел к кровати, боясь своим присутствием причинить ей еще больше боли. Он опустился на колени рядом и осторожно, с невероятной нежностью, взял ее маленькую, холодную, как лед, руку в свои большие, шершавые ладони. Он прижал ее к своим губам, пытаясь согреть своим дыханием.

— Маша... — его голос сорвался на шепот, хриплый от сдерживаемых эмоций.

— Прости меня. Умоляю, прости. Я такой идиот... слепой, самовлюбленный идиот.

Он говорил, глотая слова, и по его щекам, впервые за долгие годы, текли горячие, мужские слезы. Они капали на ее руку, смешиваясь с синяками и царапинами.

Веки Маши дрогнули. Она с трудом приоткрыла глаза. Взгляд был мутным, отсутствующим, ушедшим глубоко внутрь, в тот ад, из которого она только что выбралась. Она посмотрела на него, и в ее глазах не было ни упрека, ни гнева — лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и боль. Она едва слышно прошептала, одними губами, почти беззвучно:

— Ты... мог бы... все исправить...

Эти слова добили его окончательно. Он сжал ее руку крепче, но так, чтобы не сделать больно.

— Знаю, — прохрипел он, кланяясь головой к ее руке.

— Знаю. Я идиот и дурак. Самый последний дурак на свете.

Он сидел так несколько секунд, слушая ее прерывистое, слабое дыхание. А потом в его голосе, зазвенела сталь. Низкий, опасный вопрос, от которого по коже побежали мурашки:

— Кто это сделал?

Маша медленно покачала головой, снова закрывая глаза. Еще одна слеза скатилась по ее виску.

— Какой... смысл? — выдохнула она.

— Ничего... не поменяется.

Но Костя уже поднял голову. Его лицо было искажено гримасой такой первобытной ярости, что даже неподвижный воздух санчасти будто сгустился. Его пальцы все еще нежно сжимали ее руку, но все остальное в нем было готово к убийству.

— Я еще раз спрашиваю, — его голос был тихим, но в нем вибрировала неконтролируемая мощь.

— Кто это сделал?

Маша замерла. Она увидела в его глазах ту самую решимость, которой ей так не хватало вчера вечером. И, набрав последние остатки сил, она прошептала одно-единственное слово, имя, которое навсегда врезалось в ее память:

— Студер.

Это имя прозвучало как приговор.

Кот медленно поднялся. Он аккуратно положил ее руку на одеяло, накрыл ладонью, словно желая передать последнюю частичку тепла. Его движения были обдуманными, почти ритуальными. Вся боль, все раскаяние, все слезы мгновенно испарились, превратившись в чистый, концентрированный гнев.

— Сволочь, — произнес он беззвучно.

— Я убью его.

И он вышел из санчасти. Не побежал, как раньше, а пошел твердым, мерным шагом охотника, который знает, куда идет и зачем. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, но в тишине санчасти он прозвучал громче любого выстрела.