Я думал ты другая
Тишина в палатке была обманчивой. Она не приносила успокоения, а лишь усиливала каждый шорох, каждый приглушенный вздох. Маше выделили место в углу, завернув в жесткое, пропахшее потом и пылью армейское одеяло. Лежать было неудобно, холодный грунт пронизывал тонкий матрац, но дело было не в этом. Веки её были тяжелыми, а тело изможденным, но сон не шёл. Мысли, словно разъярённый рой ос, кружились в голове, возвращаясь к одному и тому же: «Что будет со мной здесь?»
Она смотрела в потолок палатки, на который изнутри ложились причудливые тени от луны, пробивавшейся сквозь щели. Вспоминала леденящие душу щелчки пальцев врача, безразличный взгляд Антона и свои собственные руки, выставленные напоказ, как вещественное доказательство её душевной болезни. Она чувствовала жгучий стыд, и ей хотелось свернуться ещё меньше, стать невидимкой.
Вдруг её отвлек от тягостных размышлений сдержанный шёпот из другого угла. Голос был настойчивым, но тихим, как шелест мышиных лапок по сухой листве.
— Кот. А, Кот, — это был Тяпа.
Сначала последовала лишь тихая перестановка тела и сонное мычание. Маша замерла, стараясь дышать как можно тише и ровнее, притворяясь спящей.
— Тяпа, чего тебе? — наконец, отозвался голос Кости, хриплый от начинающегося сна.
— Я хочу поговорить. Это срочно, — настаивал Тяпа, и в его шёпоте слышалась непривычная серьёзность, струнка настоящего беспокойства.
Маша услышала, как зашуршала солома в матраце, послышался лёгкий скрип деревянных козлов, на которых лежали нары. Судя по звукам, Костя поднялся на локте, повернувшись к товарищу. В темноте его силуэт стал чуть чётче.
— Ну, говори, — коротко бросил он, уже полностью проснувшийся.
— Сегодня, когда я провожал Машку до Антона... — начал Тяпа.
У Маши внутри всё сжалось. Сердце, только что бившееся ровно и устало, вдруг застучало с бешеной частотой, оглушительно громко в тишине палатки. Она инстинктивно вжалась в свой тонкий матрац, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.
— И что? — спросил Кот, и в его голосе не было ни удивления, ни раздражения, лишь готовность выслушать.
— Её осмотрел врач. Вернее, её руки... — Тяпа сделал крошечную паузу, будто подбирая слова, способные передать увиденное.
— Они были все в порезах. И в шрамах. Старых и новых. Будто её... будто её резали. Или она сама...
Маша услышала, как в темноте тихо, но отчётливо захрустели пальцы. Это был единственный звук, который выдал реакцию Кости — сдержанный, плотный, почти звериный. Он не сказал ни слова, но этот костный хруст был красноречивее любой ругани. Девушка медленно, чтобы не выдать себя, прикусила губу до боли. По щекам, вопреки всем её усилиям, покатились предательские горячие слёзы. Она впилась лицом в шершавую ткань матраца, пытаясь их остановить, впитать, уничтожить.
— Потом, — продолжил Тяпа, понизив голос ещё сильнее, почти до шепота, который едва долетал до её ушей.
— Антон попросил меня остаться. Сказал... что она, значит, склонна к суициду. Что она не в себе. Ей, говорит, нужна помощь. Доносить за ней надо.
Слова «склонна к суициду», «не в себе», «доносить» повисли в спёртом воздухе палатки, как ядовитый туман. Они были официальным приговором, клеймом, которое выжгли на ней в том кабинете. И самым страшным из них было «доносить». Значит, здесь нет и не может быть доверия. Даже те, кто казался другом, могли оказаться надзирателем.
И в этот момент Маша почувствовала на себе взгляд. Тяжёлый, пристальный, изучающий. Она не видела его, но кожей спины ощутила, как взгляд Кости упал на её сгорбленную, притворно спящую фигуру и задержался. Ей показалось, что он видит сквозь тонкое одеяло, сквозь ткань платья, сквозь кожу — прямо в душу, в тот тёмный угол, где жили все её демоны. От этого невидимого, но такого ощутимого внимания ей захотелось вскрикнуть, исчезнуть, провалиться сквозь землю, раствориться в ночи. Она застыла, не смея пошевелиться, боясь, что любое движение выдаст её бодрствование и она услышит ещё что-то, чего не в силах будет вынести.
Но следующее, что она услышала, был спокойный, ровный голос Кости, в котором не дрогнуло ни единой нотки.
— Ладно, Тяп. Ложись спать. Завтра поговорим.
Послышалось короткое шуршание, означавшее, что Тяпа послушно улёгся. Потом более тяжёлое движение — Кот опустился на свой матрац. Но Маша знала — он не спит. Он лежит в темноте и смотрит в потолок, а в голове у него крутятся слова «порезы», «шрамы», «суицид». И она лежала, слившись в один комок с болью и страхом, понимая, что с этой ночи всё изменилось. Даже в лице того, кто вступился за неё, она теперь видела не только защитника, но и возможного надзирателя. А тишина в палатке стала ещё громче и невыносимее, наполненная невысказанными вопросами и тяжёлым, подозрительным молчанием.
Утро не принесло облегчения. Оно пришло вместе с резким свистком дежурного, ледяной росой на траве и тяжёлой, изматывающей работой. Тренировочный плац был местом, где стиралась индивидуальность, оставляя лишь функцию — беги, подтягивайся, ползи, стреляй. Маша механически выполняла команды, чувствуя на себе тяжёлые взгляды. Слово Тяпы, должно быть, уже разнеслось среди своих, и теперь на неё смотрели не просто как на чужую, а как на ненадёжную, на испорченную. Хотя,может ей показалось, но она знала одно,Кот явно знал.
Она стояла в очереди к канату, грубому и толстому, свисавшему с балки. Парни перед ней ловко взбирались наверх, кто-то быстрее, кто-то медленнее, срываясь и обдирая ладони. Маша смотрела на их спины, чувствуя, как подкашиваются ноги. Казалось, даже неодушевлённый канат знает её тайну и ждёт, чтобы она ослабла и упала.
Внезапно кто-то грубо схватил её за запястье. Не так, как это сделал бы Студер — с похабным намёком, а резко и властно. Её дёрнули в сторону, за угол склада с инвентарём, где пахло старым деревом и плесенью.
— Руки покажи, — проговорил Костя, сплёвывая в сторону.
Его лицо было напряжённым и закрытым, глаза, вчера ещё смотревшие на неё с участием, теперь были холодными, как сталь.
Маша сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь совладать с накатывающей паникой. Она выдернула руку.
— Я не хочу, — прошептала она, глядя куда-то мимо него, на облупленную стену.
— Маша, покажи мне, чёртовы, руки! — его голос не повысился, но в нём зазвенела такая неоспоримая команда, что её передёрнуло.
Она покачала головой, отступая на шаг. В горле встал ком. Она готова была скорее принять смерть, чем снова выставить свои шрамы на этот беспощадный суд.
— Я не буду ничего показывать.
Это была её последняя, жалкая попытка отстоять своё достоинство, сохранить хоть крупицу контроля над своим искалеченным телом.
Но Кот не стал слушать. Он был быстрее и сильнее. Его пальцы снова сомкнулись на её запястье, на этот раз так крепко, что она вскрикнула от боли и испуга. Он резко задрал рукав её грубого шерстяного свитера, обнажив тонкую, бледную кожу руки от кисти до локтя.
И он увидел. Увидел не просто несколько царапин, а целый ландшафт боли. Паутину старых, белых и багровых шрамов, пересекавших друг друга под разными углами. Глубокие борозды, рассказывавшие безмолвные истории о ночах, полных такого отчаяния, что физическая боль казалась единственным выходом. Свежие, ещё розовые полосы, свидетельствовавшие, что этот адский механизм спасения всё ещё работал.
Костя тяжело, почти с присвистом, втянул воздух. Его лицо исказилось. Это было не отвращение, нет. Скорее, горькое разочарование, крушение какого-то важного представления, которое он успел построить за этот короткий срок. Он смотрел на эти шрамы, а потом перевёл взгляд на её лицо, и в его глазах погас последний проблеск тепла.
— Я думал, ты другая, — выдохнул он тихо, и эти слова прозвучали громче любого крика.
Он отпустил её руку, будто обжегся , и резко развернулся. Его уход был стремительным и безоговорочным. Он не оглянулся, не сказал больше ни слова. Просто ушёл, оставив её в одиночестве с её стыдом и её болью, на которые теперь наложилась ещё и эта новая, свежая рана — рана от его слов.
Маша не сразу смогла пошевелиться. Потом её ноги сами подкосились, и она медленно, как подкошенная, опустилась на холодную, влажную землю. Она закрыла лицо руками, теми самыми, изуродованными, чувствуя, как шрамы жгут её ладони. Слёзы, которые она пыталась сдержать, хлынули потоком, горячие и горькие. Они текли сквозь пальцы, оставляя на грязи тёмные пятна. Она кусала губу, пытаясь заглушить рыдания, но это лишь причиняло новую, знакомую физическую боль. Снова и снова. И так, она уже знала, будет каждый раз, когда жизнь будет напоминать ей, что её душа, как и её кожа, навсегда останется изрезанной шрамами, которые никто не хочет и не может понять.