Запись.
Утро пришло безжалостно-ярким. Солнечный луч, пробивавшийся в гостиную, лег прямо на лицо Ване, заставляя его зажмуриться. Он не спал. Всю ночь он ворочался на диване, вглядываясь в знакомые очертания комнаты, которая вдруг стала чужой и пугающей. В ушах все еще стоял гулкий звук падающего штатива и тишина после него.
Он поднялся, тело ломило, будто он не лежал без движения, а таскал мешки с цементом. Первым делом он снова зашел в комнату Ильи. Может быть, ему все приснилось? Но нет. Полупустой шкаф, чистый стол. Реальность была неумолима.
На кухне он машинально поставил кипятить воду для кофе, но, открыв банку, обнаружил, что она пуста. Кофе всегда покупал Илья. Он предпочитал особый сорт, молотый, с корицей. Ваня пил что придется, не замечая разницы. Сейчас эта пустая банка казалась еще одним укором.
Он опустился на стул, уперевшись локтями в стол, и снова развернул записку. «Выбери, что тебе важнее». Выбор. Казалось, вся его жизнь последние годы была направлена на то, чтобы избегать настоящего выбора. Он выбирал путь наименьшего сопротивления, самый быстрый путь к успеху, к одобрению, к цифрам. А Илья... Илья всегда выбирал то, что считал правильным. Даже если это было сложнее. Даже если это мешало росту.
Ваня включил ноутбук. Он не знал, зачем. Просто чтобы занять себя чем-то, чтобы заглушить этот внутренний голос. Лента соцсетей пестрела уведомлениями. Комментарии под последними постами: «Ребята, где новый выпуск?», «Ждем с нетерпением!», «Вы лучшие!».
Он чувствовал себя обманщиком. Эти люди верили в тот образ, который они с Ильей создали – образ двух настоящих друзей, которым весело вместе. А что было на самом деле? Ссоры из-за сценариев, молчаливые ужины, а теперь и вовсе побег одного из них.
Его пальцы сами потянулись к папке с проектами. Он открыл папку «Проект Х». Десятки файлов: сценарии, раскадровки, концепты. Все это было плодом его труда. Его детищем. Он щелкнул по первому попавшемуся видеофайлу – черновой набросок интро, который они записали неделю назад.
На экране они с Ильей сидели на диване. Илья что-то рассказывал, жестикулируя, а Ваня смотрел на него и смеялся. Настоящим, неподдельным смехом. Потом Илья толкнул его плечом, и Ваня ответил тем же. Камера дрогнула. Это было не по сценарию. Это было настоящее. Живое.
А потом Ваня, уже после съемок, сказал: «Слушай, это конечно мило, но давай переснимем? Добавим больше пафоса в начало, чтобы сразу зацепить». Илья тогда просто вздохнул и молча согласился.
Ваня откинулся на спинку стула. Он всегда был недоволен сырыми, настоящими эмоциями. Он всегда хотел их «улучшить», отполировать, чтобы они блестели для зрителя. Он так боялся показаться скучным, обычным, что убивал все живое в их общем творчестве.
Его взгляд упал на другую папку. «Старье». Туда он скидывал все неудачные, по его мнению, дубли и старые видео, которые уже не соответствовали их уровню. Он редко туда заглядывал. Сейчас его потянуло туда с мазохистским любопытством.
Он открыл случайное видео семилетней давности. Качество было ужасным, свет кривым, звук завывал. Они с Ильей пытались собрать мебель из икеи и беспомощно путались в инструкции. Они ругались, смеялись, Илья назвал Ваню «тупым придурком», а Ваня в ответ обозвал его «криворукий долбаеб». В конце концов, они собрали этот чертов шкаф криво, и Ваня, смеясь, сказал в камеру: «Ну, вот такая она, наша правда. Кривая, косая, но своя. Остальным советуем вызвать мастера».
Они тогда выложили это видео, и оно собрало смехотворно мало просмотров. Всего пару тысяч. Ваня тогда сказал: «Мы зря потратили время! Надо делать как у всех – челленджи, треш!» А Илья отшучивался: «Зато это было весело. По-настоящему».
Сейчас Ваня смотрел на свое улыбающееся лицо на экране, на горящие глаза Ильи, и по его щеке скатилась слеза. Он не плакал годами. Он считал это слабостью. А сейчас слезы текли сами, тихие и горькие.
Он потерял это. Он променял этот искренний, дурацкий смех на гонку за одобрением незнакомцев. Он заставил Илью играть роль, вместо того чтобы просто быть рядом с ним.
Ваня резко встал, прошелся по комнате. Его взгляд упал на камеру, стоящую на штативе. Он подошел к ней, включил. Красный огонек замигал. Он сел на стул перед объективом, глядя на свое отражение в темном стеклышке линзы.
Он глубоко вздохнул. И начал говорить. Не по сценарию. Без плана. Просто говорил. О том, что чувствовал. О своей ошибке. О том, как он запутался и принял успех за счастье. О том, как ему было страшно признаться, что он тоже может ошибаться, что он не идеальный продюсер и не гениальный режиссер. Он просил прощения. Не у зрителей. Не у Ильи, которого перед камерой все равно не было. Он просил прощения у самого себя. У того парня с кривым шкафом, который знал, что главное – не количество просмотров, а свет в глазах друга.
Он говорил долго, сбивчиво, иногда замолкая, чтобы сглотнуть ком в горле. Он не монтировал, не пытался сделать это красивым. Это была его правда. Кривая, косая, неумелая. Но настоящая.
Когда он закончил и выключил камеру, в квартире снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой. Не давящей, а очищающей. Он сделал первый шаг. Он услышал тот самый голос за кадром – голос своей собственной, давно забытой правды.
Он посмотрел на часы. Было без пятнадцати одиннадцать. Через пятнадцать минут совещание у Алисы. Он встал, подошел к раковине, умыл лицо ледяной водой и посмотрел на свое отражение в зеркале. Глаза были красными, лицо осунувшимся. Но впервые за долгое время в них не было фальши.
Он не знал, что скажет Алисе. Не знал, вернется ли Илья. Но он знал, что больше не может играть по старым правилам. Пришло время выбирать.