Выбери.
Дорога домой была размытой. Ваня шел на автопилоте, не замечая ни улиц, ни прохожих. В ушах стоял оглушительный звон тишины, прерываемый лишь эхом его же крика и тихим, леденящим голосом Ильи: «Тебе не у меня нужно просить прощения».
Он подошел к знакомой двери, к их двери, и на мгновение замер, судорожно пытаясь нащупать в кармане ключи. Рука дрожала. Вставив ключ в замочную скважину, он почему-то ожидал, что она не повернется. Что замок поменяли. Что его уже не пустят на эту территорию, которая когда-то была его крепостью.
Но замок щелкнул. Дверь открылась.
Первое, что бросилось в глаза – непривычная тишина. Не та, творческая, когда каждый занят своим делом, а гнетущая, мертвая. В воздухе не пахло кофе, не было слышно щелчков компьютерной мыши или приглушенных звуков монтажа из-за двери Ильи.
Ваня замер в прихожей, как незваный гость. Его взгляд упал на пустую вешалку. Куртки Ильи не было. И его кроссовок не было на привычном месте у двери.
Сердце сжалось в ледяной комок. Он медленно прошел в гостиную, превращенную в студию. Зеленый фон хромакея казался сейчас ядовито-зеленым саваном, накрывшим их общие мечты. Камеры на штативах стояли безучастные, слепые.
Он подошел к своему рабочему столу. Все было так, как он оставил утром: ноутбук, второй монитор, графический планшет. Но напротив, на столе Ильи, царил идеальный порядок. Мышь лежала ровно посередине коврика, клавиатура была выровнена по краю стола. Ни одного лишнего листка бумаги. Словно хозяин этого места навсегда ушел и прибрал за собой, не оставив и следа.
Этот порядок был страшнее любого бардака. Он кричал о финальности.
Ваня опустился на свой стул, и тот громко скрипнул, нарушая звенящую тишину. Он провел рукой по лицу. Он ждал, что вот сейчас щелкнет замок, дверь откроется, и войдет Илья. Может быть, злой, может быть, молчаливый, но он войдет. Они будут жить в этом напряжении, но они будут под одной крышей. У них будет шанс.
Но время шло, а дверь не открывалась.
Он не выдержал и пошел проверять комнату Ильи. Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее, и его охватил холод. Комната была пуста. По-холостяцки пуста. Кровать застелена, на столе пыль. Ни ноутбука, ни наушников, ни стопки книг у изголовья. Шкаф был приоткрыт. Ваня, с замиранием сердца, отдернул дверцу.
Полупусто. Висели несколько рубашек, лежали сложенные джинсы. Илья забрал самое необходимое. Он не переехал. Он... ушел.
Ваня медленно сполз по косяку двери на пол, уткнувшись лбом в колени. Давящая тяжесть одиночества навалилась на него всей своей массой. Этот дом, эта квартира, которая всегда была наполнена их общим энергетическим хаосом – шутками, спорами, звуком клавиш, запахом готовящейся лапши, – теперь была просто бетонной коробкой. Без Ильи она потеряла душу.
Он представил, как Илья заходил сюда, пока он метался по улицам. Быстро, молча, собирал вещи в рюкзак. Не оглядываясь. Не вспоминая. Просто уходил от проблемы. От него.
С мобильного Вани пришло уведомление. Он вздрогнул, судорожно выхватив телефон из кармана. Не Илья. Лена в общем рабочем чате. «Сашу выписывают завтра утром. Все обошлось, ребята». Потом сообщение от Алисы: «Ваня, Илья. Завтра в 11 у меня в офисе. Разбор полетов. Будьте готовы к серьезному разговору».
Он снова посмотрел на свой одинокий диалог с Ильей. Его сообщение «Я здесь, если что-то нужно» висело в пустоте, без ответа. Илья прочитал его. И проигнорировал.
Ваня поднялся с пола, его тело ныло от усталости и опустошенности. Он прошел на кухню, чтобы налить воды. И тут его взгляд упал на холодильник. Там, на магните, висела распечатка старого, дурацкого фото. Они с Ильей на каком-то фестивале, мокрые от дождя с голов до ног, но смеющиеся до слез. Ваня обнял Илью за плечи, а тот показывал пальцем в камеру, крича что-то за кадром.
Он сорвал фотографию с магнита. С обратной стороны было что-то написано. Он перевернул.
Почерк Ильи, торопливый, с резкими углами. Всего одна фраза, оставленная, видимо, сегодня, когда он забирал вещи:
«Я всегда был за нашу правду. А ты всегда был за красивую картинку. Выбери, что тебе важнее».
Ваня сжал бумажку в кулаке. Глаза застилали слезы – слезы стыда, ярости на самого себя и бесконечной, всепоглощающей тоски. Он остался один в их общем доме, который больше не был общим. И единственным, что у него осталось от семи лет дружбы, была эта записка-упрек и гробовая тишина, в которой ему предстояло услышать самого себя. И этот голос, который он так долго заглушал гонкой за успехом, звучал сейчас оглушительно громко.